Беспринципная (СИ) - Резник Юлия

— Не больно! Но и приятного мало.

Пока приводим себя в порядок, обтекаю. Осмысливаю выкаченную претензию. Я животное? Да, наверное. Но как-то… Ануш не требовала от меня чего-то особенного. Так что я даже не предполагал, что у Зои другие желания. Бля… Это какой-то пиздец.

Пока я менжуюсь, как пацан в пубертате распаляясь от этих мыслей, Зоя переворачивается, соскальзывает по животу ладошкой и касается себя там… Это просто удар под дых. Абсолютно околдованный происходящим, я включаю освещение, чтобы лучше видеть, как она нежит себя горячими тонкими пальцами, как кайфует, жмурясь и кусая губы, делая то, что в ее представлении должен был сделать я, и со стоном доводит себя до пика, зажав кисть между отчаянно содрогающимися бедрами.

— Свет выключи. Листья опали. Нас могут увидеть, — срывающимся голосом просит Зоя.

Зачарованно трясу головой. Выключаю освещение в тачке и откидываюсь на подголовник, вцепившись руками в руль. Зоя права. Не дело это — деревья, которые все это время служили нам неплохим укрытием, почти голые. Да и какого черта вообще? Я слишком стар для того, чтобы делать это в машине! Единственное, что до сих пор удерживает меня от того, чтобы перевести наши встречи в пространство гостиничных номеров — это глупый страх задержаться рядом с Зоей хоть на секунду дольше, чем это требуется для удовлетворения своей похоти.

Пока я раздумываю, что делать, Зоя поправляет одежду и тянется к пачке "Кента". Отнимаю у нее сигарету, не скрывая своего раздражения — не нравится, что она курит. Подкуриваю, набрав полные легкие дыма. В голове пипец какая каша. Тут и похоть, и стыд, и страх…

— Как тетя Ануш?

— С переменным успехом. Слушай… Ты говорила, что хочешь съехать из общаги…

— М-гм, — невнятно бормочет Зоя. Она почти идеально владеет собой. Но я чувствую ее азарт. Поняла, к чему я веду, и радуется, что и тут своего добилась. Ну, какая же сучка, а? По головам пойдет — и не поморщится. Хотя кому будет хуже, если я чуть улучшу ее жилищные условия?

— Подыщешь квартиру — я оплачу.

— Покупку?

— Губу закатай! — рявкаю я. — Съём.

Если несколько десятков тысяч дополнительных трат мой бюджет не заметит, то покупку квартиры — очень даже. Я же не олигарх какой-нибудь. Все мои доходы уходят в основном на жизнь и лечение жены.

— Хорошо.

Киваю, тем самым вроде как оставляя последнее слово за собой. Что мне нравится в Зое — она никогда на своем не настаивает. Что, впрочем, не мешает ей добиваться желаемого. Краем глаза слежу за тем, как она расслабленно откидывается на сиденье, прикрывая глаза. Мне нравится эта её безмятежность. Мне нравится, что она не выносит мне мозг вопросами, не требует объяснений, не ставит условий. В этом есть какое-то успокаивающее чувство свободы, хотя я понимаю, что за этим спокойствием, за её тихой податливостью скрываются собственные, тщательно продуманные корыстные цели.

Проезжаю несколько метров с выключенными фарами, выруливаю на дорогу и тогда только включаю свет. Еще каких-то пару минут, и мы простимся. Она вернется в общагу, я — к своим проблемам… Но напоследок хочется прояснить:

— И часто ты так себя доводишь?

Зоя нервно пожимает плечами:

— Нет, пока только осваиваю эту науку. Ты же не удосуживаешься.

Стремно от этого разговора — пипец. На кой черт я вообще его начал? Никак не привыкну, что у этого поколения принято говорить о своих желаниях открыто. Люди моего возраста в этом смысле гораздо более сдержанны. Или зажаты… Нам это кажется чем-то стыдным… А она вон как демонстративно. Смотри, мол, Арман Вахтангович. Ну какая же бесстыжая, а? Ну какая же…

Притормаживаю у общаги. Зоя сразу открывает дверцу, но прежде чем выйти, на мгновение задерживается, бросая на меня странный взгляд:

— Спасибо, любимый.

Закатываю глаза, прекрасно понимая, что ее словам нельзя верить. Но почему-то все больше тяготясь этой правдой. Зойка выходит. Я слежу, как её худенькая фигурка удаляется к подъезду. Силуэт тонкий, словно вырезанный из бумаги. Такой хрупкий с виду, что и не подумаешь, что там внутри стержень, который и не снился многим взрослым женщинам.

Чертыхаясь, завожу машину и разворачиваюсь обратно, беря курс к дому. И чем ближе я подъезжаю, тем тяжелее и невыносимее становится.

Первым делом иду в душ, чтобы смыть со своего тела улики. Ануш не спит. Она смотрит на меня, слегка приподнявшись на подушках, и мне от её взгляда становится страшно. Не потому что она что-то подозревает. А потому что я в очередной раз понимаю, насколько она стала слабой, насколько болезненной и беспомощной. Той силы, что всегда была в ней, почти не осталось. Её глаза — некогда яркие, как наливные черешни — потускнели от боли и усталости. Я опускаюсь рядом с ней, осторожно беру за руку.

— Почему не спишь? — спрашиваю мягко, поглаживая ее распухшие пальцы.

Она улыбается чуть заметно, устало и грустно:

— Ждала тебя. Не могла уснуть. Сердце не на месте, когда ты не дома.

Я моргаю, проглатывая внезапно подступивший к горлу ком. Мне стыдно, больно, но главное — невыносимо страшно, что однажды её просто не станет. Что этот хрупкий, ослабевший человек исчезнет из моей жизни, оставив огромную, зияющую пустоту.

Люблю ли я её? Господи, да. Я люблю её всем сердцем, я бы отдал свою жизнь, чтобы она снова стала прежней — сильной, смеющейся, живой. Но никто не берет.

Не знаю, как одно вяжется с другим… С одной стороны — мои нездоровые чувства к вздорной Зое с её юной кипящей энергией и кричаще-здоровым телом. С другой — моя зрелая любовь к смертельно больной жене — до боли родной и знакомой в каждом ее проявлении.

— Ты устал, — ласково шепчет Ануш, проведя пальцами по моей щеке. Я замираю, боясь пошевелиться, чтобы не выдать свой грёбаный стыд. — Отдохни, любимый.

От этих слов внутри словно что-то с треском рвется. Я наклоняюсь, целую её горячую руку. Она переплетает наши пальцы, прикрывает веки и засыпает, так их и не разжав. Я долго сижу рядом с женой, глядя в темноту комнаты. А чувство вины, отчаяния и тоски утаскивает меня на дно, с которого я вот только час назад оторвался благодаря Зое.

Глядя на спящую Ануш в ту ночь, я, наверное, полностью примиряюсь со своими демонами. Потому что я просто сойду с ума, если продолжу мучить себя и дальше. Раз Зоя — мой способ сохранить рассудок, выстоять и окончательно не сломаться — пусть. Ведь если не это, какие у меня варианты? Тупо смириться с тем, что я это дело не вывожу? Запить? Или чего похуже… Нет уж.

Помятый и ни черта не выспавшийся, выхожу из спальни жены только под утро.

— О, пап, а я думала, тебя нет, — шарахается в сторону Седка. Бросаю на дочь напряженный взгляд.

— Как это? А где же мне быть?

— Ну, не знаю… — отводит глаза дочь.

— Я всю ночь просидел у кровати Ануш. Ты, наверное, пропустила мое возвращение.

— Наверное.

В голосе Седки мне слышится облегчение, граничащее с радостью. Интересно, что происходит в ее голове? Уж не заподозрила ли меня дочь в каком-то непотребстве?

— Если-тебе-надо-задержаться-в-городе-то-говори-я-же-все-понимаю, — выпаливает Седка.

Понимает она, ёлы-палы. Понимает, блядь. Я должен, наверное, сказать спасибо, что никто, даже дочь, не берется меня осуждать? Но благодарность — это не то, что я сейчас испытываю, вот правда.

— Буду иметь в виду.

— А сегодня ты не сможешь приехать пораньше?

— Пока не знаю, Сед. А что?

— Мы с Зойкой сто лет не виделись, хотим где-нибудь посидеть. У нее выходные редко случаются, ну и вот…

Седка, конечно, не знает, что Зоя недавно уволилась. И неудивительно. Потому как в таком случае встанет вопрос о том, за счет чего она существует.

— Посидеть, значит… — бормочу я, понимая, что мне совсем не по нраву планы подружек. Мысль о том, что Зоя без меня выйдет в свет, заставляет до хруста стискивать челюсти. Сто процентов, она специально! Дескать, вот, Арман Вахтангович, посмотри — на тебе свет клином не сошелся, ты меня, конечно, потрахиваешь, это правда, но это ничуть не мешает мне жить свою лучшую жизнь… И вроде бы дело молодое, да? Пусть… Но стоит об этом подумать, как внутри все начинает жечь. Это же надо было так вляпаться!