Собака, которая не хотела быть просто собакой - Фарли Моуэт

Было уже слишком поздно, чтобы везти его назад, поэтому я покорно продолжил свой путь в школу.

Я оставил его на дворе сидящим на руле моего велосипеда, ненадежно привязанным к машине шпагатом.

В то утро третьим уроком был французский язык.

Учительница, иссохшее существо женского пола, которая, возможно, считала своей духовной родиной Париж, но на самом деле никогда не бывала нигде дальше Виннипега, всегда вела себя как-то неестественно, страдала отсутствием чувства юмора и к тому же была порядочным тираном. Никто из нас не любил ее.

Однако мне действительно стало жалко учительницу, когда однажды мы были поглощены спряжением неправильного глагола, а Уол задумчиво влетел в окно второго этажа и совсем некстати опустился на крышку ее кафедры. Восклицание, которым она приветствовала его, было безусловно англосаксонским, без малейшего намека на французский язык.

После этого происшествия у меня состоялось свидание с директором школы, но, так как он был человек разумный, я избежал физического наказания, заверив его в том, что моя сова в будущем будет оставаться дома.

Я достиг этого только ценой предоставления нашим совам свободы передвижения по всему дому. За десять минут до ухода в школу я приглашал Уипса и Уола на кухню, где им разрешалось доесть ошметки бекона, оставшиеся после нашего завтрака. Очевидно, Уол считал это вполне достаточной взяткой, так как больше не пытался сопровождать меня в школу.

А Уипс, Уипс всегда подчинялся Уолу и тоже больше не доставлял мне неприятностей.

Но маме было мало радости от этих половинчатых мер.

Хотя почти все жители Саскатуна знали о наших совах и привыкли к ним, в двух случаях Уол и Уипс все же невольно причинили некоторые неприятности представителям человеческого рода.

Один случай произошел в деревушке, расположенной в прерии севернее Саскатуна.

Был август, и родители решили, что мы проведем уик-энд на озере Эмма-Лейк -- курортном местечке значительно севернее нашего города.

Мы погрузили на борт Эрдли свое лагерное имущество, а также шестерых членов семьи -- маму, папу, меня, Матта, обеих сов и отправились в путь.

Покатавшись на автомобиле во время предыдущих поездок, совы сумели добиться некоторых преимуществ по части мест для сидения. Их любимым насестом стала спинка заднего откидного сиденья, где птиц в полную силу обдувало встречным потоком воздуха. Это нравилось им, так как производило то же опьяняющее ощущение, которое испытывают все мальчишки, когда высовывают руку в окно автомобиля и ветер жмет на ладонь, как на крыло самолета. Мои совы использовали эту возможность полностью. Как только автомобиль начинал двигаться, они расправляли свои большие крылья, как при полете. Если они затем наклоняли ведущие кромки крыла вниз, поток воздуха заставлял их приседать. Но когда они разворачивали ведущие кромки вверх, их сразу отрывало от сиденья, и, только ухватившись за него когтями, они не взлетали, подобно воздушным змеям.

Для того чтобы обе совы могли одновременно приподниматься и приседать, не хватало места, поэтому они делали это попеременно. В то время как одна опускалась, другая приподнималась, -- и все в ритмичной последовательности. Опьяненные потоком воздуха, они часто начинали петь, и мой папа, захваченный их настроением, обычно аккомпанировал их упоенным уханьям звуками сигнального рожка Эрдли.

Матт тоже ехал на откидном сиденье, и глаза у него были, как обычно, защищены от неизбежной пыли прерий мотоциклетными очками. Таким образом, в живописную картину, какую представлял собой Эрдли в пути, вписывалась виньетка из Матта, флегматично восседающего между двумя подвижными совами и смотрящего прямо перед собой в огромные очки с какой-то мрачной покорностью.

В то время я никогда не задумывался над тем впечатлением, какое эта картина, по-видимому, производила на возниц фургонов, мимо которых мы проезжали, и на обгонявших нас водителей автомобилей.

Но позднее некоторые покаянные размышления по этому поводу не раз приходили мне в голову.

В день, когда мы двинулись на север, небо было затянуто грозными тучами и мы не проехали и пятидесяти или шестидесяти миль, как по лобовому стеклу забарабанил мелкий дождичек. Этот дождичек скоро усилился, и мы остановились, чтобы поднять брезентовый верх над передним сиденьем. К тому времени, когда мы закрепили его, дождь перешел в ливень, и, когда мы снова тронулись в путь, естественно, что по находившимся на заднем сиденье путешественникам буря стала хлестать водяными струями. Матт благоразумно сжался в нише для откидного сиденья, где он был менее подвержен неистовству ветра и воды, но совы отказались покинуть свой насест, открытый разбушевавшейся стихии.

Казалось, что ливень доставляет им наслаждение, хотя перья их вскоре прилипли к телу, а пропитанные водой большие крылья бессильно повисли.

Особенно страдал от этого потопа Эрдли. Он начал кашлять и давать тревожные перебои, как раз когда мы въехали в одну из стандартных деревушек с двумя элеваторами, одним магазином и одним-единственным гаражом. Такие деревушки появляются на западных равнинах, подобно грибам поганкам после обильных дождей. Гараж в этой деревне представлял собой обшарпанную хибару из сборных щитов с одной старомодной бензоколонкой. В фасаде зиял черный проем входа, и, полагая, что он ведет в мастерскую, папа свернул и по вязкой грязи улицы Эрдли въехал внутрь этого строения.

Гараж был темный и мрачный. Высоко под стропилами тускло горела маленькая электрическая лампочка, при ее слабом рассеянном свете мы с трудом различили хаотический беспорядок из деталей от старого трактора и кучу разного другого ржавого лома, который почти целиком захламил это помещение. Так как хозяина было не видно, мы уже собирались вылезти из автомобиля и пойти искать его, когда мое внимание привлекло движение около правого заднего крыла Эрдли.

Там в полумраке сидел на корточках человек, по-видимому размышляя над старой автомобильной камерой. В руке он держал тяжелую монтировку и, казалось, не замечал нашего присутствия.

Мы призвали на помощь все свое терпение, дождались, когда он кончил возиться с камерой и начал очень медленно распрямлять спину, его голова наконец оказалась на одном уровне с нашими.

Примерно в трех футах от откидного сиденья появилось его лицо. Я вижу это лицо, как сейчас. Оно было синюшно-бледное, в глубоких морщинах, чем-то раздраженное и перемазанное смазкой, засохшей на щетине недельной давности.

Выражение ворчливой враждебности у него на лице начало меняться, когда взгляд его сосредоточился на нашем автомобиле с его удивительными пассажирами. Человек смертельно побледнел, а челюсть его начала двигаться, как у жвачного животного, хотя жевал он только пустой воздух.

Именно в этот момент Уол решил отряхнуться. Он широко раскрыл крылья, слегка подпрыгнул и забрызгал все вокруг себя. Отряхивание преобразило его, увеличив видимые размеры раза в три, так как от этих движений мокрые перья расправились. Перемена была разительной, а когда Уол завершил процедуру, громко щелкнув большим клювом, прикрыв свои желтые глаза пленками и выразив гортанным криком свое удовлетворение, -- эффект оказался ошеломляющим.

Лицо хозяина гаража подтверждало это -- он был потрясен.

Темп движения челюсти увеличился, а на лице отразился крайний испуг и безнадежная растерянность.

Возможно, Матту также вздумалось узнать, куда же мы попали, так как в этот самый момент он высунул свою голову в очках из-за борта автомобиля и близоруко уставился в глаза хозяина гаража.

Это было уже слишком. Старик глухо застонал, машинально швырнул монтировку через плечо и бросился бежать. Его не остановил грохот вдребезги разбитого стекла в единственном окне собственного гаража, да беглеца в тот момент уже и не было в гараже. Он мчался по грязной улице, воздевая к небу тощие руки и не обращая внимания на ветер и дождь, которые хлестали его по лицу.

-- О боже! -- кричал он. -- О боже правый! Я никогда не делал этого, клянусь, не делал!

Эти восклицания шокировали маму. Она считала, что выкрикивать такое глупо и кощунственно. Но откуда ей было знать, что незнакомец имел в виду? Позднее я часто размышлял о том, какого рода тайное преступление совершил этот человек, ведь в заброшенной и жалкой маленькой деревушке, должно быть, было маловато поводов грешить.

Прошло больше года -- Уол стал полноправным членом нашего семейства. И он снова посягнул на душевное равновесие человека. К этому времени он уже превратился в домашнюю сову и пользовался нашим домом на равных правах с нами. Было бесполезно не пускать его в дом: он знал, что стоит ему постучать своим крючковатым клювом по оконному стеклу, как мы поспешим впустить его, прежде чем он разобьет это стекло. В теплое время года мы даже пошли на то, чтобы одно из окон в гостиной всегда было открыто, и через этот портал он приходил и уходил -- как ему заблагорассудится.