Собака, которая не хотела быть просто собакой - Фарли Моуэт

Кормление сов не составляло проблемы. Уипс ел все, что клали перед ним, очевидно согласно своему убеждению, что каждая его еда -- последняя. Будущее всегда рисовалось ему в мрачных тонах -- такая уж у него была пессимистическая натура. Уол же, наоборот, был более требовательным. Яйца вкрутую, бифштекс по-гамбургски, холодный ростбиф и домашнее печенье с инжиром были его любимой пищей.

Иногда этот оптимист снисходил до того, чтобы растерзать и съесть гофера, пойманного силком соседского мальчишки где-нибудь в прерии за городом; вообще же он не находил удовольствия в поедании диких животных -за одним примечательным исключением.

Ученые, которым все положено знать лучше других, говорят, что скунс не имеет естественных врагов. Это одно из тех недоказанных утверждений, которые создают ученым дурную репутацию.

Скунсы имеют в природе одного врага, прожорливого и непримиримого, -большую ушастую сову.

Едва ли можно найти пример такой упорной наследственной вражды между животными, как вражда между большими ушастыми совами и скунсами. Вражда эта продолжается уже целую вечность.

Я не знаю, с чего она началась, но знаю достаточно много о том упорстве, с которым она все еще ведется.

Самая слабая струйка запаха скунса, принесенная поздним вечерним бризом, превращала обычно спокойного и кроткого Уола в крылатую фурию. К несчастью, наш дом стоял на берегу реки Саскачеван, а по берегу тянулась полоса подлеска, которая создавала идеальную дорожку для фланирующих скунсов. Нередко какой-нибудь скунс-индивидуалист покидал берег реки и бесстрашно совершал свою прогулку по тротуару перед самым нашим домом.

Впервые это случилось в конце лета в первый год жизни Уола. Скунс, уверенный в своей неуязвимости и щеголеватый, как все представители его рода, ступил на тротуар, как раз когда стало смеркаться. Дети, игравшие под тополями, убежали от приближающейся опасности -- ужасающей, долго сохраняющейся вони, так же поступила и пожилая женщина, которая гуляла со своим китайским мопсом.

Напыжившись от необоснованного самодовольства, скунс продолжал прогулку, пока не оказался под ветвями дерева перед домом Моуэтов.

Наши окна были открыты, и мы как раз кончали обедать. Дул очень слабый бриз, но как раз в этот момент его дуновение принесло в столовую первое предупреждение -- резкий запах скунса. Уол приготовился к выходу на сцену.

Он влетел через открытое окно, плавно снизился и уселся на пол, а у моих ног оказался скунс, по телу которого пробегали предсмертные судороги.

Ху-у-ху-у-ху-у-ху-у-ху-у -- сказал Уол гордо, что в переводе на человеческий язык, должно быть, означало: "Вы не возражаете, если я присоединюсь к вашей трапезе? Я принес собственную еду".

Совы не отличаются чувством юмора, и Уол, возможно, не составлял исключения, но он во всяком случае обладал почти сатанинским пристрастием к шуткам, жертвой которых обычно становился бедный Матт. Он крал у Матта кости и прятал их в развилине ствола дерева достаточно высоко от земли, чтобы Матт не мог до них добраться. Иногда он присоединялся к Матту во время обеда, с помощью всяких ухищрений заставлял голодную и несчастную собаку отойти от миски и удерживал пса в отдалении, пока эта игра не надоедала ему. На самом же деле Уол никогда не ел пищу, приготовленную для Матта. Это было бы ниже его достоинства.

Однако его любимой шуткой было цапать Матта за хвост.

В палящий и томительный послеполуденный летний зной Матт обычно старался подремать в небольшой норе. Он выкопал ее себе под изгородью палисадника нашего дома. Однако прежде чем забраться в это убежище, пес тщательно обследовал все вокруг, пока не обнаруживал Уола и не убеждался в том, что сова либо спит, либо хотя бы сидит в глубоком раздумье.

Лишь тогда Матт отправлялся в свое место отдыха и решался закрыть глаза.

Несмотря на сотни горьких доказательств этой истины, Матт так и не понял, что Уол фактически не спит. Иногда веки действительно прикрывали большие желтые глаза совы, и казалось, что птица, как изваяние, действительно ничего не чувствует, однако, пребывая во сне, сова сохраняла точное представление обо всем происходящем вокруг. Зрение птицы было феноменально острым и полностью опровергало старую, весьма распространенную теорию, что при дневном свете совы ничего не видят. Не раз я наблюдал, как он стряхивал с себя то ли глубокий транс, то ли дрему и, повернув голову набок, бросал зоркий взгляд в знойное полуденное небо, сидя на своем насесте сгорбившись, но в полной боевой готовности. Следуя направлению его пристального взгляда, мне редко удавалось обнаружить невооруженным глазом что-нибудь угрожающее в белесом небе; но когда я приносил бинокль, то с помощью прибора находил парящего ястреба или орла так высоко над нами, что даже в бинокль он был не крупнее пылинки.

Что ни говори, но тщательная разведка, которую Матт производил, прежде чем улечься в своем убежище, бывала обычно бесполезной и даже более того: просто подсказывала Уолу, что намеченная им жертва вскоре будет уязвимой.

Как вы понимаете, Уол отличался большим терпением.

Иногда он выжидал целые полчаса, после того как Матт удалялся отдохнуть, прежде чем начать подкрадываться. Он именно подкрадывался к Матту, а не подлетал, казалось сознательно отказываясь от тех преимуществ, которые дает ему способность летать.

Бесконечно медленно, с серьезной торжественностью присутствующего на похоронах, он дюйм за дюймом пересекал лужайку.

Если Матт шевелился во сне, Уол застывал и не двигался по нескольку минут, устремив пристальный, немигающий взор на свою конечную цель -длинный шелковистый хвост Матта.

Иногда для того чтобы добраться до цели, ему требовался целый час. Но наконец он приближался на нужное расстояние и тогда с задумчивой медлительностью поднимал одну лапу и держал ее прямо над гордым плюмажем Матта, как будто для того, чтобы продлить наслаждение. Затем внезапно растопыренные когти опускались и смыкались...

Матт с визгом просыпался. Вскочив на ноги, он начинал носиться, готовый наказать своего мучителя,-и не находил его нигде. Только с ветки тополя высоко над головой Матта доносилось громкое оскорбительное "ху-у-ху-у-ху-у-ху-у", которое, по-моему, выражает у совы что-то близкое к смеху.

Любое животное, принятое в члены нашей многочисленной семьи, неизбежно вскоре переставало считать себя существом, не похожим на человека; так было и с красавцем Уолом. Очень рано он заметил, что мы либо не можем, либо не желаем летать, и тактично принял наземный образ жизни, к которому, увы, был недостаточно приспособлен.

Когда я ходил в маленький угловой магазин через три дома от нас, Уол обычно сопровождал меня пешком. Люди, которые не знали его (а таких в Саскатуне было немного), застывали от удивления, увидев его во время такой прогулки: Уол двигался тяжелой, раскачивающейся походкой закоренелого алкоголика. К тому же он никому не уступал дороги. Если прохожий, шедший вверх по улице, встречал Уола, идущего вниз по улице, то прохожий либо уступал дорогу, либо происходило столкновение.

Эти столкновения были не очень-то безобидными.

В моей памяти еще жив случай, когда летним утром новый почтальон, погруженный в изучение незнакомых адресов, значащихся на целой пачке писем, налетел на Уола. Человек был настолько занят своими собственными проблемами, что даже не глянул вниз на препятствие, появившееся на его пути, а инстинктивно попытался оттолкнуть его в сторону ногой. Для Уола это было равносильно нападению. Он призвал все свое чувство собственного достоинства, которое было у него непомерным, пронзительно зашипел и своими мощными крыльями ударил обидчика по голени (не очень-то мягкая форма расплаты). Прозвучал громкий удар. От внезапной боли почтальон взвыл, посмотрел под ноги, заорал еще громче, на этот раз на высокой пронзительной ноте, и пустился бежать вон из нашего района.

Мне пришлось собирать рассыпавшиеся письма и догонять его с соответствующими извинениями.

Когда осенью начались занятия в школе, я хлебнул с моими совами немало горя, особенно с Уолом. Моя школа находилась на противоположном берегу реки, в добрых трех милях от дома, и я попадал туда на велосипеде через мост с Двадцать пятой стрит.

Когда в сентябре я начал ходить на занятия, совы возмутились, так как их, моих постоянных товарищей в течение всего лета, теперь оставляли одних. Они неохотно приняли этот новый распорядок дня, и в течение первой недели семестра я опаздывал в школу три раза подряд, так как мне приходилось доставлять мою упрямую пару "преследователей" назад домой.

На четвертое утро я пришел в отчаяние и попытался запереть их в большом вольере на улице: им они уже давно перестали пользоваться. От такого обращения Уол пришел в бешенство и со злости когтями вцепился в сетку. Я поспешно удалился, но еще не доехал до середины моста, как какой-то пешеход в ужасе вскрикнул, взвизгнули тормоза автомобиля, и я понял, что случилось что-то из ряда вон выходящее. Я едва успел сам нажать на тормоза, как на меня сильно дунуло, раздалось гортанное и победное "ху-у-ху-у" и две пары когтей прочно вцепились в мое плечо. Утомленный таким непривычным занятием, как полет, Уол тяжело дышал, но торжествовал.