Романтические истории - Альберт Вениаминович Цессарский

Потом они следили за тем, как готовились к выпуску металла, и Оля объясняла, каким образом в этих ватержакетных печах из медной руды выплавляется медь, «медный штейн». Он слушал, половины не понимая, глядя на нее сияющими глазами. Неожиданно взял за руку и сказал умоляюще и радостно, дрожащим голосом:

— Оля!..

Она испуганно отпрянула. И вдруг, крепко сжав его пальцы, смешно замотала головой и закричала:

— Осторожнее! Осторожнее! — и с силой оттащила от печи.

Лишь теперь он заметил, что сюда со всех сторон бежали рабочие, взволнованно перекликаясь. Широкоплечий гигант, только что беседовавший с Ольгой, тяжелой кувалдой выбивал прут, торчащий из замазанного глиной отверстия внизу печи. Прут не поддавался, и это, очевидно, было плохо. Седоусый техник тоже был там и кричал сморщенному старичку в вислоухой ушанке и очках:

— Кузьмич, меняй! Видишь, устал, меняй!

Гиганта сменил подбежавший молодой паренек. Остальные выстроились в очередь и один за другим брались за кувалду. Прут не поддавался.

— Что случилось? — обратился Ганшин к Оле.

Нахмурившись, забыв о Ганшине, она неотрывно смотрела на прут. Вдруг рванулась вперед, крикнула:

— За начальником цеха послали?

— Идет, идет Горячев, — отозвался Кузьмич.

Мимо фронта печей, широко шагая, спешил коренастый молодой человек в кожанке и сапогах. Он остановился возле Ганшина, заложив руки в косые карманы куртки. Подбежал Кузьмич.

— Ломок прихватило!

— Сколько продержали?

— Да уж минут пять!

— Отжигайте кислородом!

Горячев говорил негромко и спокойно. Принесли длинную железную трубку, соединенную с резиновым шлангом, приставили к отверстию печи. Что-то зашипело, и ослепительно белое пламя забилось на конце трубки.

Ганшину захотелось немедленно понять происходящее, включиться. Он обернулся к Оле:

— Что это значит — ломок прихватило?

Горячев с удивлением посмотрел на незнакомого человека.

— Это представитель министерства, — сказала Оля таким тоном, точно тут все обязаны были знать о его приезде.

Горячев крепко пожал ему руку, и Ганшин увидел глубоко сидящие умные глаза и почувствовал расположение и доверие к этому человеку.

— Ломок — вот тот прут с припаем, которым затыкают летку, отверстие для выпуска металла, — неторопливо и с готовностью объяснил Горячев. — Ломок приварило к краям летки металлом.

— Разве это опасно? — спросил Ганшин, улыбаясь и чувствуя, что улыбка эта совсем неуместна. Но ему было так приятно, что он приобщается к этой общей озабоченности, что все так дружелюбно смотрят на него!

— Если металл передержать в печи, он поднимется выше летки и через фурмы выльется наружу, зальет цех, — так же спокойно сказал Горячев. — Это уже серьезная авария.

— Через фурмы в печь задувается воздух, — добавила Оля.

— А ты тут совсем освоилась!

— Еще бы! — лукаво засмеялась она.

Снова стали бить кувалдой по пруту, он поддался, и в подставленный желоб полилась из отверстия густая, как кисель, огненная масса.

— В беседку, в беседку! — закричала Ольга рабочему.

— Слушаюсь, доктор! — весело отозвался тот, сняв шляпу и вытирая обильный пот с лица и шеи. Перешучиваясь с товарищами, он направился в беседку, к которой спускалась широкая вентиляционная труба, а по стенкам ее стекали струи воды.

По дороге из цеха в здравпункт Оля рассказывала Ганшину, с каким трудом удалось добиться устройства этой беседки. Зато теперь все видят, как это полезно и как хорошо. У нее уже много интересных наблюдений…

— Да у тебя научная работа! — воскликнул Ганшин.

Ему хотелось смотреть и смотреть на нее, но он чувствовал, как сияет его лицо, и стыдился окружающих. И, осмотрев здравпункт, прощаясь, скороговоркой, вполголоса спросил:

— Где живешь? Зайду вечером. Сказать тебе столько нужно!.. Не прогонишь?

Она немного смутилась, но улыбнулась и поспешно ответила:

— Непременно приходи! Недалеко от больницы. Заводской поселок. Коттеджи. Номер двенадцать. Часам к восьми… Нет, к девяти вечера.

В своей комнате в больнице Ганшин ждал девяти часов вечера. Он ложился, старался заснуть, потом вскакивал, принимался читать… И все-таки вышел в половине восьмого.

Был ясный лунный вечер. На дороге журчала сбегавшая в ущелье вода. И Ганшин перебирался через дорогу по белеющим камешкам.

Коттеджи тянулись вдоль дороги, во многих окнах горел свет. К домикам снизу поднимались люди. Слышались обрывки разговоров, прощальные восклицания.

Сердце у Ганшина прыгало, и он несколько раз останавливался, чтобы успокоиться. Он не знал и не думал, о чем сейчас будет говорить с Олей. Мысли перемешались. И он как-то странно видел себя со стороны: одновременно идущим по этой вдруг ставшей для него своей темной улице и за письменным столом в далеком министерском кабинете. И три телефона под рукой, и кипы папок, и доверительный шепот секретарши о настроении начальника — все, что казалось еще недавно таким важным, теперь видится со стороны мелким и ненужным. А нужно только быть рядом с Олей, быть вместе. Где? Все равно. Здесь! В заснеженной степи! В глухой тайге! Все равно, все равно!.. Он шел, бормоча, как пьяный.

Номер двенадцатый был прибит на столбе калитки. Ганшин вошел во двор и остановился. Мужчина и женщина, держась за руки, шли перед ним к дому. У самой двери они задержались, и знакомый мужской голос сказал:

— Последний снег! Вывалять тебя в сугробе?

Они стали в шутку бороться и смеяться. И Ганшин узнал Олю. Она вырвалась и вбежала в дом. Мужчина бросился за ней, и дверь захлопнулась.

Ганшин стоял, еще не понимая, что произошло.

В окне зажегся свет, и он увидел, как в комнату вошел начальник плавильного цеха Горячев, а за ним Оля. Горячев снял пиджак, повесил на спинку стула. Оля, улыбнувшись, что-то сказала, растрепала ему волосы и, забрав пиджак, вышла из комнаты, а он смотрел ей вслед. Оля вернулась со стопкой книг и, присев к столу, стала их перелистывать. Горячев заглянул через ее плечо, сказал что-то смешное. Она вдруг подняла голову и посмотрела в темное окно прямо в глаза Ганшину. Испугавшись, хоть она не могла его увидеть, он отступил к калитке. Женщина с ведром прошла мимо и, подозрительно заглянув ему в лицо, спросила:

— Вы кого ищете, товарищ?

— Я… Да так я… Луговую… — бормотал он, не соображая, что нужно ответить.

— Доктора? Два месяца как Горячевой стала. Вон прямо дверь.

И ушла, гремя ведром.

Ганшин вышел на дорогу и пошел, не разбирая пути. У себя в комнате он долго сидел на кровати, ни о чем не думая. На душе у него было пусто и холодно. Потом он встал и позвонил по телефону главному врачу больницы. Так как дела его здесь были окончены, он попросил срочно отвезти его на машине на станцию. Главный врач не удивился, только напомнил о кроватях и трубах для