Романтические истории - Альберт Вениаминович Цессарский

— А что, Катерина Михайловна? — поинтересовался Твердохлебов.

— Как что?! В старом забое пожар!

— А-а, это есть. Маленечко горим. Самозагорание… Это бывает, — подтвердил Твердохлебов, снова широко улыбаясь.

Она едва не закричала. Но позвонил главный инженер и голосом далеким, еле слышным объявил, что на участке, где горит уголь, нет света. Нужно срочно послать техника проверить линию.

Твердохлебов, точно проснувшись, вскочил и стал быстро рассовывать по карманам инструменты.

— Я с тобой! — решительно сказала Катя.

Твердохлебов молча взял Катин противогаз, повертел в руках, подавил.

— Ладно. Пошли.

В давно заброшенном штреке их встретила грозная тишина. Под ногами в темноте чавкала вода. Изредка раздавался окрик: «Кто идет?», луч света бил в лицо. Из мрака выступал человек, внимательно всматривался и, признав, пропускал. Это были газоспасатели. Потом воздух как будто стал сгущаться. Сперва Катя заметила это по тому, как укоротился луч света от ее фонаря. Засаднило в горле. Мрак подошел вплотную, стал давить.

— Твердохлебов, аккумулятор садится, видишь, не светит, — проговорила она, изо всех сил удерживая дрожь в голосе.

— Да нет, то дым, — радостно успокоил ее техник.

Некоторое время они шли молча. Вдруг она заметила, что техника рядом нет.

— Твердохлебов! Твердохлебов! — закричала она в страхе.

— Чего? — ответил он сзади. — Коробку смотрю…

Далеко-далеко появилось бледное желтое пятно, быстро приблизившись, расползлось и внезапно собралось в яркую точку. Совсем рядом высветилось лицо техника, измазанное углем.

— Тут порядок. Пошли дале.

Они снова двинулись вперед.

— А взрыв может произойти? — спросила Катя.

— Бывает, — сказал техник. — Под землей все бывает.

И вдруг Катя честно и прямо сказала себе, что с Валерием случилось самое страшное. Где-то здесь, рядом, в темноте он лежит, задыхаясь, ловя ртом уходящий воздух, разрывая на себе ворот, с оглушительным, долбящим голову стуком в висках. И она побежала вперед, преодолевая одышку и колющую боль в груди.

У развилки они наткнулись на группу людей.

— Дронова, — сказал Сергей Иванович, — возьми Твердохлебова и проверь коробку на левой ветке. Потом… Противогаз с тобой? Потом пойдешь со мной туда, к главному инженеру — там блокируют забой.

Скорее! До коробки шагов пятьдесят… Ну? Она вплотную шарит по стене слабым лучом света. Кто-то стоит рядом с коробкой, вдавившись в неглубокую нишу. И она освещает лицо, изуродованное страхом и растерянностью.

— Я… я коробку… проверить… — выговаривает она помертвевшими губами.

— Проверял я — все в порядке! — В ответе жалкая грубость.

Катя поворачивается, освещает лицо Твердохлебова и понимает, что тот все видел.

— Бывает, — говорит Твердохлебов. — Сергей Иванович ожидает.

Они осматривают коробку и бегут назад к развилке, где главный энергетик уже ладит противогаз.

Все остальное видится ей как в тумане. Бесконечный путь к забою. Душная маска, обжигающая лицо. Клубящиеся дымом желтые лучи шахтерских фонарей, нацеленные на руки каменщиков. И мелькающие в сумасшедшем ритме кирпич, мастерок, кирпич, мастерок. И на глазах вырастающая кладка, блокирующая горящий забой.

Повреждение линии нашли только через несколько дней, когда опасность уже миновала. В те дни Катя вместе с бригадой по две смены не поднималась на-гора. В который раз просматривала все схемы, просчитывала нагрузки, искала упрощения.

А потом вот этот номер многотиражки со статьей о Валерии. Шахтеры обвиняли его в трусости, требовали товарищеского суда…

— Ну что, не будешь играть?

Катя не ответила. Она рассматривала его лицо. Высокий безмятежный лоб. Выступающий подбородок. Сильное, красивое лицо.

Валерий аккуратно собрал фигуры в коробку.

— Ясно. Мне уйти?

Катя все молчала. Какая-то неясная мысль занимала ее.

Валерий поднялся, спрятал в карман шахматы, подошел к окну. Катя невольно поглядела туда же. Ярко-красная ветка березы, сбросившая старые листья, напряглась, набухла, лоснилась на солнце. Видно, там, за окном, уже пахло травой и лесом.

— Неужели я ошибся в тебе? — сказал Валерий, продолжая смотреть в окно.

До сих пор жизнь не требовала от нее никаких решений. Все складывалось само собой. Случалось затруднение — тотчас кто-нибудь являлся на помощь. Раньше была мама. Потом подруги. Так же как после аварии трансформатора — Валерий. Всегда кто-нибудь оказывался рядом. И все решал за нее.

— Может быть, ты просто не понимаешь, что должна сделать?

И так как она по-прежнему не отвечала, Валерий решил, что догадка верна.

— Я все забываю, что ты еще ребенок! — он присел на подоконник. — Ведь я выполнял твою работу там, внизу.

Она с удивлением взглянула на него. Он не смеялся.

— Да, за тебя я проверял там линию. Потому что это было важнее. Потому что дырку замуровали бы и без меня. И ты должна была пойти в редакцию, в партком, к руководству и рассказать, как было дело. Ты видела меня там, возле коробки…

— Это неправда, Валерий, — прошептала Катя.

— Ты обязана была это сделать! Хотя бы из благодарности за все, что я сделал для тебя!

— Это неправда, — повторила Катя.

— Что неправда?

— Все, все неправда! — сказала Катя и заплакала.

— Ну конечно! — обрадовался Валерий. Соскочил с подоконника, подошел к ней вплотную, взял за руку. — То тебя грызли, теперь за меня взялись. Уедем со мной отсюда, Катюша. Ну их со всеми их делами и претензиями! Выберем хорошую шахту поближе к большому городу. Будет у нас с тобой отличная семья. А, Катюша?

Катя плакала все сильнее, отворачивая лицо. Валерий прижал ее руку к щеке, поцеловал в ладонь. И на мгновение потерял власть над собой, стал страстно целовать ее в шею, в плечи. Но она была так безответна, так горько плакала, что он тотчас же остыл. Отстранился.

— Не понимаю тебя, Катя…

И тогда она заговорила сквозь рыдания, не пряча и не утирая слез, не сводя с него глаз.

— Вечно меня учили: неблагодарность хуже всего. Хуже воровства! Но я не могу так. Не могу! Там, в забое… смертельная опасность… Они же работали! А ты? Я знаю, ты скажешь: к чему? Без пользы взорваться вместе со всеми?! Да? А они? Они обиделись, поэтому про тебя написали. Ты их бросил. Вот что! А, не говори мне про коробки, про линию, про меня… Видела твое лицо там, тогда… Ты их предал! И ничего я не должна! Никому ничего не должна! Неблагодарность? Пускай! И уезжай, если можешь…

— Ты как будто гордишься своей неблагодарностью, — сказал он, усмехаясь.

— Да, я имею право. Потому что ты… Я тебе скажу, кто ты…

— Кто я? Интересно.

Он смотрел на нее пристально, щурясь, как от яркого света.

— Интересно…

Но она никак не могла решиться произнести то, что сейчас должна была сказать.

— Лыжи, шахматы, жена, работа — это ты себе устраиваешь