Любовь по заданию редакции - Саша Майская

Сегодняшняя беседа в кабинете у Вадика была, скорее, монологом последнего, потому что Анжеле впервые не хватило слов, чтобы поддерживать эту беседу. Она только таращила на него глаза — сегодня они были изумрудного цвета — и периодически машинально говорила «Да-да» и «Нет-нет».

Когда Вадик выдохся, Анжела откашлялась и решила уточнить:

— То есть ты дал Женьке Семицветовой задание уронить на коновала кирпич, а я после этого должна провести журналистское расследование на тему «Настоящие мужчины в борьбе с темными силами»?

— Кстати, неплохой заголовочек!

— Вадик, заткнись! Ты совсем свихнулся, да? Я не буду писать эту фигню!

— Интересно, а чем это эта фигня отличается от всей остальной фигни, которую ты пишешь? Приплетешь сюда оккультизм, каббалу, Шаманского, миллениум — нормальный набор!

— Вадик, я даже приблизительно не представляю, о чем писать…

Вадик вдруг очень неприятно скривился и наклонился к Анжеле так стремительно, что она невольно отпрянула.

— Несравненная моя, иногда денежки надо и отрабатывать. Поскольку твоя богатая натура меня по определенным причинам не интересует, отдашь статьями. Все ясно? Иначе душераздирающая история Аньки Ножиковой из Усть-Вилюйска облетит все гламурные издания.

— Вадик…

— Вадим Альбертович. Марш работать, выдра крашеная!

Анжела Мессер выпала от Вадика в полуобморочном состоянии. Примерно так мог бы чувствовать себя серый волк, которого неожиданно укусил до крови и выгнал к чертовой матери из леса маленький ягненок. Голова кружилась, сознание туманилось, и Анжела решила прибегнуть к допингу.

В «Гараже» об эту пору было малолюдно, но едва Анжела присела за столик, к ней тут же подскочил длинноногий и вертлявый Жора Члиянц, светский обозреватель скандально известного глянцевого журнала «Дрюч». Издательская политика «Дрюч» допускала публикацию практически любых гадостей и сплетен, но даже оттуда Жору Члиянца регулярно увольняли за «компрометацию издания». Впрочем, Жора не унывал и восставал как феникс из пепла.

Анжела нуждалась в утешении — Жора с радостью взял на себя эту обязанность. Примерно на четвертой рюмке водки Анжелу прорвало. Она рассказала все — про странные несчастные случаи, про охранную миссию Женьки Семицветовой, а также про то, что отныне у Семицветовой новое задание — своими руками оформить сексапильного коновала на больничную койку…

Жора слушал, затаив дыхание. В воздухе все отчетливее попахивало сенсацией…

Женька оделась и спустилась вниз. Здесь ее ждал сюрприз, про который она позднее рассказывала подругам с использованием выражений типа «как поленом по башке».

Возле барной стойки сидела девушка, которую иначе как в сарафане и кокошнике и не представляешь. Кровь с молоком, коса в руку толщиной, косая сажень в плечах, гренадерского роста — и при этом идеально правильные черты лица, ярко-голубые глазищи и джинсовая мини-юбка, едва не лопающаяся на крутых бедрах.

Красавица сурово смерила оробевшую Женьку взглядом и столь же сурово поинтересовалась:

— Ну, и чо ты себе думать?

Женька стала пятиться к выходу, но тут красавица рявкнула:

— Куда! А ну, сядь.

Женька осторожно обошла стойку с другой стороны и села на краешек табурета. Красавица пытливо заглянула Женьке в глаза.

— Как зовут?

— Же… Евгения Васильна…

— Ага. Я Антонина. Спиридоновна. Ты ему кто?

— Я… я про него книгу пишу…

— А в сердешном смысле?

— Ну… я… мы просто знакомы…

Антонина Спиридоновна неожиданно поднесла к Женькиному носу здоровенный кулак и изрекла:

— Ежели ты его обидишь, я тебя в речке утоплю.

Женька рассердилась. Что за оперетта, в самом деле!

— Послушайте, уважаемая Антонина, вы себя ведите прилично, ладно? Что вы из себя фольклорный персонаж изображаете? Что значит — обижу? И в каком смысле — утопите?

— Утоплю в прямом смысле — возьму за шкирку и буду макать с пристани, покуль не захлебнесси. А обидеть баба мужика может по-всякому.

— А вы, Антонина, простите, кем Андрею Сергеевичу приходитесь?

Антонина неожиданно заалелась, как маков цвет, подперла щеку ладошкой и завела нараспев:

— Я ведь понимаю все, я ему не пара. О прошлом годе-то совсем было совесть потеряла, сама ему предлагалась, но ведь он какой? Он волшебный! Не обидел меня, не насмеялся, а тихонечко так, серьезно со мной поговорил об жизни — и убедил. Тебе, говорит, Антонина, знамо дело, чего надо. Взамуж выйти, детишков нарожать. А мне все это до лампочки, и семейная жизнь мне совершенно не импонировает…

— Не импонирует…

— Во-во, не импонировает. Не глянется, значит. Я, обратно, в крик — жизни, говорю, нету мне без вас, Андрей Сергеевич. А он мне: это тебе кажется. Встретишь хорошего парня, поженитесь — забудешь про меня. И ведь точно!

У Женьки от всей этой этнографии закружилась голова.

— В каком смысле — точно?

— Да в таком, что Григория-то я встренула аккурат через полгода! И слюбились мы с ним. Вот, свадьба через неделю.

— А зачем же вы сюда пришли?

— Да потому, что я Андрея Сергеевича уважаю и никому его в обиду не дам. Ежели ты его обидишь…

— Я помню, помню. Вы меня утопите.

Андрей без стука вошел в дверь и недоуменно посмотрел на смутившуюся великаншу.

— Тоня, ты? Что-то случилось?

— Не, я так. Маманя каравай прислала и велела сказать, мы ваш журнал купили. Ну, где вы на обложке.

Женька глазам своим не поверила — Андрей смутился. Скулы у него порозовели, и он отвел глаза в сторону.

— Хорошо, хорошо. Маме привет.

— Ага. Так я пойду?

— Да, Тонь, иди.

— Ну, до свиданьица?

— До свидания, Тоня.

— И вам, Евгения Васильна, не хворать.

— Спасибо, счастливо.

— Ну, я пошла…

Закрыв наконец за гренадершей дверь, Андрей повернулся к Женьке. Та ошарашено протянула:

— Она придуривается или в самом деле такая?

— Как ни странно, на самом деле. Училась только до седьмого класса, потом собиралась учиться в техникуме, но мать заболела, она и осталась в деревне. Общалась в основном со старухами, переняла говор. В результате хоть кино снимай.

— Она в тебя влюблена…

— Было дело под Полтавой. Знаешь, как страшно было, когда она ко мне ночью пришла? Подумал грешным делом — сейчас она меня одной рукой скрутит…

— Андрей, не надо. Она ведь действительно тебя любит, а ты над ней смеешься.

— Ты права, так нечестно. Но я вообще не о том! Знаешь ли ты, Семицветова, что я не могу стерилизовать собаку твоего начальника?

— Ой! Что с ней?