На Большом Каретном - Фридрих Незнанский

– И чего ты там накопал? – с усмешечкой спросил Агеев.

– Издеваться изволите? – хмыкнул невозмутимый, как памятник Карлу Марксу, Макс. – А ведь я накопал нечто такое, что, не окажись под рукой твоего мясника с телевышки, я бы мог предположить, что любой из фоторепортажей Толчева, которые были опубликованы на страницах его еженедельника, мог также стать причиной его убийства. Тем более что каждый из этих репортажей должен был иметь свое продолжение.

– То есть ты хочешь сказать?..

– Да. Толчев раскрутил две темы – педофилия и «Мисс красотки». Это когда оставшиеся за бортом девушки становятся секс-рабынями, причем все это с выходом на громкие уголовные дела. И как мне кажется, он сразу же поимел немало врагов, которые много бы дали, чтобы он навечно закрыл свой объектив.

– Нашел чем удивить! – отозвался Агеев. – О твоих секс-рабынях да о педофилах только ленивый не писал. И чтобы мочить всех борзописцев и фотожурналистов, которые затронули эти темы... Окстись, Максик!

– Я бы тоже хотел так думать, – насупился Макс, явно задетый за живое. – Да только темы эти коснулись на этот раз сильных мира сего. И я еще удивляюсь, как он сразу же не попал под колеса «пьяного лихача».

Последние два слова он произнес с особенным ударением, и чувствовалось, что его понесло.

– Но и это еще не все! Я обнаружил также его интервью, опубликованное незадолго до гибели. На вопрос: «Какой очередной взрыв в обществе вы готовите на этот раз?» – Толчев сказал, что пока это секрет, так как еще не до конца обработан и проверен собранный им материал, но если говорить вообще, то эта бомба коснется людей в белых халатах, но с грязными руками.

– Это чего же, торгашей?

– Не знаю.

– Ну да ладно, все на этом, – подвел итог Голованов. – Будем считать, что кому-то крупно повезло, а кто-то облегченно вздохнул, когда узнал о самоубийстве Толчева.

Однако «компьютерного бога», каковым считался Макс, уже трудно было остановить.

– Почему же «все на этом»? – возмутился он, продолжая терзать пятерней бороду. – И почему бы тот, кто «облегченно вздохнул, когда узнал о самоубийстве Толчева», не помог ему спустить курок «макарова»?

Агеев покосился сначала на Голованова, затем на Ирину Генриховну. Мол, осадите бога, господа-товарищи. А то ведь этот хрен бородатый может такого наплести, что потом всей «Глорией» не расхлебать.

– Послушай, Макс, – подал голос Голованов, – ты действительно... того... не плети кренделей из плохого теста. А то ведь можно до такого договориться и столько версий наплести, что потом за год не расхлебаешь.

На лице Макса застыла саркастическая ухмылка, и он даже бородку свою перестал терзать.

– Ну что ж, командир, если ты держишь такой источник, как Интернет, за плохое тесто, а то, что я сказал, можешь приравнять к хреновому кренделю, могу только раскланяться после этого да послать вас всех...

Ирина Генриховна кинула тревожный взгляд на Голованова, однако тот и сам уже понял, что перегнул палку.

– Максик, дорогой, ну прости дурака! Хреновину сказал, признаю. Но и ты меня должен понять. На нынешний момент версия Агеева не просто одна из многих, но она же и рабочая, причем основная. И ты не можешь с этим не согласиться. Тем более что те факты, которые накопал Филя, требуют срочной проработки, причем глубокой проработки. Так зачем же нам, скажи ты мне, дураку малограмотному, в этот момент распыляться?

Компьютерный бог, явно улещенный столь страстным покаянным монологом, только плечами пожал. Мол, возможно, ты и прав, Голованов. Возможно, Филя накопал в Чехове нечто такое, что поможет в один момент раскрутить кровавую мочиловку на Большом Каретном. Но и Его Величество Интернет нельзя бить по мордасам – себе же в убыток будет.

На том и разошлись, вроде бы и успокоившиеся, и в то же время с какой-то червоточинкой в душе. По крайней мере, именно так прочувствовала это состояние Ирина Генриховна.

Впрочем, это была даже не червоточинка, а нечто более сложное. Она попыталась было найти этому состоянию свое личное объяснение и не смогла. Единственное, что пришло на ум, так это та атмосфера скрытого недовольства друг другом, когда еще несыгранные между собой музыканты духового оркестра, оставшиеся вдруг без дирижера, начинают перетягивать одеяло, причем каждый на себя, гениального.

Нечто похожее и в то же время совершенно иное случилось на этот раз и в «Глории». На тот момент она еще не знала, что именно в спорах, порой яростно-безжалостных и жестоких, рождается та единственно правильная версия, которая и приводит к раскрытию самых запутанных преступлений.

От Неглинной, где располагался офис «Глории», до подъезда дома, в котором жили Турецкие, вроде бы и недалеко, однако это был центр Москвы, превратившийся иэ-за постоянных пробок и хаотичных парковок в кромешный ад, так что у Ирины Генриховны, угодившей в очередную километровую пробку, было время более-менее спокойно подумать о том, что удалось накопать в Чехове Агееву, сопоставляя эту информацию не только с той характеристикой на Толстопятова, которую смог раздобыть Голованов, но и с тем состоянием этого несчастного по-своему сорокалетнего мужика, в котором он пребывал уже несколько месяцев. И если верить все тому же сослуживцу Голованова, опускался все ниже и ниже.

«Мог он решиться на подобное убийство? – спрашивала она сама себя. И тут же отвечала: – Вполне».

Тем более что, по утверждению Аллы Борисовны, этот несчастный – почему-то вдруг ей стало жалко до боли мужика, бросившего все ради своей любви, и она мысленно называла его не иначе как несчастный – часами просиживал в ее квартире, чтобы только уличить в неверности свою даму, а возможно, и удостовериться в обратном. Ведь не каждую же ночь она таскала в свою постель этого козла Германа, фамилия которому была Тупицын, чтобы в очередной раз простить ее? Но когда она заявила ему, что все, мол, цирк закончен и клоуны разбежались и теперь она выходит замуж за человека, которого действительно любит, вот тут?..

Да, пожалуй, в этот момент он, уязвленный в самое сердце, мог убить и ее и своего соперника, которого он ненавидел, пожалуй, даже больше, чем секс-гиганта Тупицына. Однако почему-то не сделал этого, а, судя по версии Голованова, стал вынашивать план кровавой мести. Чтобы одним махом – и эту козу, и ее козлов.

Возможно такое? Вполне.

Но... И тут ее способности психолога-криминалиста начинали давать сбой. Вряд ли на разработку подобного преступления способен вконец опустившийся алкоголик, которому уже ничего в жизни не нужно, кроме очередного стакана, да и мозги которого соответственно уже далеко не те, что были раньше.

В логическом построении начиналась какая-то мешанина, в которой даже сам черт не смог бы разобраться, и Ирина Генриховна мысленно возвращалась к факту убийства Бешметова, который, если взять за основу версию Голованова – Агеева, не вязался с предыдущим преступлением.

Хотя, впрочем, почему не вязался?

Учитывая то состояние, в котором на момент совершения преступления находился все тот же Толстопятов, он мог забыть в мастерской Толчева нечто такое, что показало бы на него как на убийцу, и он пытался найти и уничтожить работающую против него улику.

«Возможно предположить такое?» – спрашивала себя Ирина Генриховна.

Вполне. Если бы не одно «но».

Этой уликой мог быть пистолет, нож с отпечатками пальцев, массивный кастет или, на крайний случай, увесистая дубинка, которой Толстопятов собирался замочить своего обидчика, однако ничего подобного в мастерской найдено не было, а это значило, что убийца Бешметова, ночь от ночи рывшийся в мастерской Толчева, искал что-то иное.

Знать бы что!

Небольшую зацепку, правда, оставил сам Бешметов, заявив, что слышал ночью какой-то скрип и шум, похожий на шум передвигаемой мебели. Но, как заявила Алевтина, все шкафы, стол и кресла стояли на прежних местах, а это значило...

Впрочем, означать все это могло одно.

Убийца Бешметова, который стал опасным для него свидетелем вторжения в мастерскую Толчева, раскрывал дверцы шкафов, в которых хранился архив Толчева, и выдвигал один за другим ящички, чтобы не пропустить какой-либо мелочи.

Скрипы и шорохи, похожие в ночи на шум передвигаемой мебели.

«Хорошо, пусть будет так, – сама с собой соглашалась Ирина Генриховна. – Но что именно могло бы заставить убийцу Бешметова вновь и вновь возвращаться в мастерскую Толчева, прекрасно зная, что это чревато более чем серьезными последствиями?»

Мало того, он даже решился на убийство пожилого человека, тогда как мог совершенно спокойно покинуть подъезд. Судя по силе удара, он был физически сильным человеком, и больной старик не мог представлять для него серьезной угрозы.

Да, все это вроде бы и так, однако Бешметов был убит, а это значило, что он представлял реальную угрозу для ночного гостя. Причем угрозу, адекватную убийству.