Огненная арена - Валентин Рыбин

— Берекеля, — отозвался по-туркменски Ораз-сердар. До этого в разговоре с Черкезом он не произнес ни одного туркменского слова. Но и сейчас, сказав «берекеля», он тотчас добавил по-русски: — Молодец, штабс-капитан, молодец… Только будут ли действенны эти списки? Может, они так и останутся на бумаге?

— Господин майор, я старался… Я ночей не спал… Я исколесил все дороги Мургаба и Теджена. Если эти списки не дадут пользы, я буду считать себя несчастным человеком и бездарным офицером.

— Хорошо, Черкезхан… Вижу, что вы старались, Ну, а каково ваше мнение вообще об обстановке в тех краях?

— Неважная обстановка, господин майор. Русские. босяки везде бастуют, и этим мутят головы туркмен.

— Где именно бастуют?

— Но разве вам неизвестно? — удивился Черкез. — Ну, например, о смутах в Байрам-Али? Там, дорогой господин майор, рабочие требуют восьмичасовой рабочий день. Отпуска требуют. Больницы им подай. В государевом имении дехкане забастовали. Тоже прибавку просят. Не говорю уж о налогах — зякете и харад-же. Во многих селах пошла смута. Бедняки обнаглели: отказываются платить налоги. Не платят да еще и землю у ханов требуют: говорят, земля принадлежит народу. Я думаю, господин майор, люди потеряли веру в силу государя. Надо взять всех в руки. Нужны сильные руки, как у Куропаткина. Он мог держать в одной упряжке всех ханов Туркмении, а сейчас они не знают на кого молиться — каждый сам по себе, оттого и беспорядки в селах,

— Господин штабс-капитан, — ухмыльнулся Ораз-сердар. — Значит, по-вашему, господин генерал-лейтенант Уссаковский слабее Куропаткина?

— Что вы, что вы, господин майор… Упаси аллах, я не сказал этого! — перепугался Черкез. — Я попытался передать вам настроение ханов Мургаба и Теджена.

— Оказывается, вы не очень скромный человек, раз говорите сразу за всех, — еще жестче проговорил Ораз-сердар. — Как вы можете говорить о всех ханах, если вы не знаете каково настроение у вашей преданной жены?

Черкезхан от неожиданности разинул рот и выпучил глаза.

— Какой жены, господин майор?

— Ну этой самой… татарочки… Которая вас с ног до головы в цирке… Теперь она в новой роли… сотрудницы редакции крамольной газетки…

— Господин майор!

— Погодите, штабс-капитан, наберитесь терпения выслушать меня до конца. И если после того, что я расскажу, вам захочется побить вашу женушку, то прошу вас, штабс-капитан, не делайте этого. Никогда, ни при каких обстоятельствах не забывайте об офицерской чести и порядочности воспитанного человека…Ну так вот, штабс-капитан… С недавних пор известная всем газетенка, в которой служит и ваша жена, начала как-то наглеть.

Сначала появились заметки, так сказать, в пользу бедных, потом петиция приказчиков с невыполнимыми требованиями, а недавно — опять абсурд. Этот жид Любимский, редактор газеты, напечатал петицию хлебопеков… Сейчас Пересвет-Солтан таскает сотрудников одного за другим на проверку в благонадежности. Вашу дражайшую супругу тоже допросили или допросят.

— Так вот почему она вчера была больная! — высказал догадку Черкезхан. — Ну что ж…

— Штабс-капитан, я предупредил вас, каким должен быть офицер. Прошу-с без глупостей! — строго предупредил Ораз-сердар.

— Господин майор, я всегда помню об этом. Я человек честолюбивый, но я не горлопан и не какой-нибудь разбойник. Просто, я хотел сказать, что сегодня же запрещу ей ходить на службу.

— Это другой разговор, — удовлетворенно хмыкнул Ораз-сердар. — И еще раз вас прошу — никогда не сравнивайте Уссаковского с Куропаткиным и — наоборот. В конце-концов, вы мой подчиненный, и господа могут подумать, что это и мое мнение. Вы поняли меня?

— Так точно, господин майор.

— Тогда можете быть свободны.

Черкезхан, вернувшись в свой кабинет, почти весь день писал рапорт о поездке. И лишь за час до окончания занятий в канцелярии отправился в редакцию. Он без труда отыскал кабинет редактора.

— Добрый день, — поздоровался он, и, увидев за столом лысого полного человека в очках, отрекомендовался: — Штабс-капитан Каюмов.

— Любимский… Соломон, — отозвался редактор, догадываясь, кто перед ним. — Вы, вероятно, муж нашей секретарши?

— Да, это так. Я могу ее видеть?

— Она уже ушла. Я разрешил ей удалиться по ее просьбе.

— Может быть, она на допросе у Пересвет-Солтана?

— Боже упаси, господин офицер! — сделал удивленный вид Любимский. — Я никогда не позволю расплачиваться своим сотрудникам за мои грехи.

— Действительно, грехи, — высокомерно согласился Черкезхан. — На что вы рассчитываете, господин редак" тор, поддерживая социал-демократию?

— Ах, вы вже имеете в виду петиции, о которых не умолкает речь? Тогда скажу вам так, господин офицер. Не могу же я кормить публику сладким компотом, если публика жаждет крови! Я живу, господин Каюмов, по конъюнктурным законам. Кому теперь нужны заметки о благотворительных вечерах и благоустройстве бань? Если я буду писать о грязных улицах и разбитых фонарях, то мою газетку никто не станет покупать. Согласитесь вже со мной, что это так! Ну, а если мою газету никто не станет покупать, то скажите вже мне, чем я буду расплачиваться с ее владельцем, с господином Захарием Джавровым, который забрасывает меня телеграммами с Кавказа и требует деньги за аренду? Если мою газету не будут покупать, то в конце концов я и сам останусь без порток, простите за выражение…

— Значит, по-вашему, публика жаждет крови? — процедил Черкезхан с усмешкой.

— А как же иначе, господин офицер?

— Ну, хорошо, она получит эту кровь, — пообещал он уходя и громко хлопнул дверью,

Едва сдерживая зло, Черкезхан явился домой. Первое, что хотел сделать, отхлестать Галию по щекам. Но увы — ее не оказалось дома. «Где же она шляется, черт ее побери! — вскипел он и заходил взад-вперед по веранде. — Ох, ханум, ханум, доведешь ты меня!»

А Галия в этот час сидела с Аманом в комнате у Камелии Эдуардовны и думала о записке, которую завтра получит Черкез.

Домой она вернулась в седьмом часу. Черкезхан в этому времени весь «выкипел», словно забытый на огне чайник. И увидев ее строгую, с поджатыми губами и гордо грациозную, лишь сказал:-

— С завтрашнего дня, ханум, вы не служите… С завтрашнего дня будете всю свою жизнь сидеть дома.

— Очень хорошо, — ответила она и, войдя в комнату, опять закрылась на крючок.

Немного придя в себя, Галия взяла с этажерки листок бумаги, карандаш и написала:

«Черкезхан, пожалуйста, не ищите меня, и не посылайте людей в розыски. Я отправляюсь в Казань. Живите в свое удовольствие с молодой женой. Галия».

Часа за три до рассвета в переулке, возле каюмова подворья остановились и слезли с коней двое: это были Аман и Ратх. Неслышно они вывели со двора Галию, Ратх сел на коня, держа в одной руке ее небольшой чемодан с вещами, Аман посадил Галию сзади себя. Выехав из аула, они пришпорили лошадей и помчались в сторону Каракумов. Там пересадили ее в кеджебе, установленный на верблюде. Аман расцеловал Галию на прощание, пообещав не позднее как дней через десять приехать, и наказал седельщику:

— Смотри, Чарыяр-ага, ответишь головой, если что-нибудь с ней случится.

— Не беспокойся, мой хан, — преданно отозвался седельщик. — Она будет во всем довольна,

Братья вновь сели на коней и поскакали в сторону Асхабада.

Людвига из тюремной одиночки перевели в лазарет. Из камеры его вывели едва живого, под руки, попытались усадить в повозку, но он был так слаб, что не смог сидеть. Он, кое-как, полулежа, примостился в фаэтоне, и всю дорогу, прикрывая губы шарфом, кашлял. Лицо его было бледным, говорил он с трудом, глаза лихорадочно блестели. В лазарете его поместили в отдельную палату. И тут же поставили часового, Людвиг тотчас уснул. Сонного его осмотрел врач. И когда все вышли в коридор и увидели часового, врач сердито заметил:

— А вот это уж ни к чему. Разве не видите состояние больного? — И повернувшись к Ксении, добавил — Надеюсь, вы понимаете, что часы его жизни сочтены?

— Часы? — дрогнувшим голосом переспросила она. И стало ей так больно от этого, что опять заплакала. Ни годы, ни месяцы, даже не дни, а часы!.. Выходит, всего несколько часов осталось жить Людвигу?

— Да, мадам, часы, — подтвердил безжалостно врач. — Непонятно, о чем они там думали раньше? Могли бы поместить к нам в лазарет больного два, три месяца назад. Тогда еще, может быть…

Вместе с Ксенией находились Аризель и Тамара. И им тоже стало жутко. Аризель расширенными глазами смотрела на врача и качала головой: «Нет, нет, не может быть!»

— У вас есть родные или близкие? — спросил врач. Ксения Петровна, всхлипывая, вытерла глаза и лицо платочком, произнесла совершенно отрешенно:

— Аризель, иди к Нестерову… Пусть придет…