Горек мёд - Вайолет Винспер

— Я бы тоже хотела поехать. — У Домини замерло сердце, когда Алексис сказала, что Берри мог заехать в клуб, — Хорошо, поедем, если ты не слишком устала, — сейчас же согласился Поль.

— Разве возможно устать в Греции? — С неожиданно охватившим ее весельем Домини выскользнула из кольца его рук и побежала в дом вместе с двумя другими девушками привести себя в порядок и накинуть что-нибудь потеплее.

Тетя Софула отклонила приглашение поехать с ними, заявив, что давно вышла из того возраста, когда предпочитают танцевать, а не сидеть дома и перебирать воспоминания.

— Ну что ж, встретимся на заре, мамочка, — засмеялся Никое и, наклонившись, поцеловал ее в щеку. Она положила руки ему на плечи и жадно смотрела в лицо, потом отпустила его, и он потянул свою похожую на мальчика кузину в низкую спортивную машину.

Алексис собиралась было проскользнуть в машину Поля, но Никое поймал ее за талию и насмешливо сказал:

— Ты поедешь с нами, Алексис. Поль и Домини пока еще предпочитают оставаться наедине.

— Но нам тесно в твоей таратайке, — сердито заявила Алексис.

— Усаживайся, женщина, — Никое слегка подтолкнул ее и через плечо улыбнулся Полю. — Мы поедем впереди тебя, кузен. Сегодня звезды висят так низко, что их можно поцеловать.

— Они изумительны, — сказала Домини, когда Поль вел кремовую машину вниз по склону, круто спускавшемуся к гавани. — Я и не предполагала, что звезды могут быть такими огромными… кажется, что их можно брать руками.

— Думаешь, тебе понравится жить на острове? — спросил Поль.

Домини глубоко вдохнула запах кустарников, росших вдоль дороги по холмам, и не могла отрицать, что ее глубоко трогает очарование сказочной красоты Анделоса.

— Да, остров околдовывает, Поль, — она улыбнулась, — очень подходит для сказочных событий.

Он быстро заглянул в ее глаза, загоревшиеся от восторга, синие, как греческое море, и выражение его лица стало чуть насмешливым. У нее вдруг замерло сердце: он не должен догадаться, что от присутствия на острове Берри все краски стали ярче. При мысли о том, каким беспощадным он может быть, румянец сошел с ее щек, и она вдруг почувствовала слабость, когда на крутом повороте его сильное мускулистое тело коснулось ее.

— Поль, — начала она, крепко сжимая в руках вышитую сумочку, — я подумала, было бы хорошо, если бы Кара погостила у нас. Я… Я уверена, ей такая идея придется по вкусу. Она так к тебе привязана, и мне она страшно нравится.

Несколько мгновений он молчал, потом сказал:

— Я знаю, тебе нравится Кара, но думаю, ты просто боишься оставаться со мной одна в доме.

— Уж не планировал ли ты, чтобы я стала настоящей пленницей, там, на твоем утесе, а, Поль? — спросила Домини и почувствовала, как пристально он посмотрел на нее. Она сидела рядом с ним очень прямо, шаль чуть сползла с плеч, и его подарок — рубиновые с жемчугом сердечки — сверкали у нее в ушах.

— Стоит ли говорить так трагически, дорогая? — протянул он, придавая слову «дорогая» глубоко ласкательное значение, неожиданно заставив ее вспыхнуть от раздражения.

— Играй влюбленного мужа на публике, Поль, — бросила она ему, — не надо притворства, когда мы одни. Давай честно признаем хотя бы то, что тебе нравится мое лицо и тело. Человек тебя не волнует. Я сомневаюсь, знаешь ли ты хоть самую малость об этом человеке… был ли дорог кто-нибудь другой, когда ты женился. Ты никогда не интересовался этим, верно, Поль? Это просто не имело для тебя никакого значения, лишь бы ты получил то, чего хотел.

Машина проехала еще один поворот, и вдруг сияющие огни гавани оказались гораздо ближе к ним. Примерно в полумиле от берега качалась на волнах стоящая на якоре яхта, и обрывки музыки и смеха разносились далеко по воде.

— И был тебе дорог кто-то другой? — тихо спросил Поль.

Домини внимательно рассматривала его профиль, вылепленный со всем совершенством греческого искусства, и столь же твердый и холодный, как мрамор, из которого греки ваяли свои скульптуры. Домини хотелось сказать открыто, что ей был дорог другой мужчина. Что он не перестал быть дорогим, что вся ее нежность предназначена только ему одному и никому другому.

Но при всем ее разочаровании и гневе страх перед Полем одержал верх, и, отвернувшись, она с наигранной холодностью ответила:

— Какое это имело бы для тебя значение? Ты ведь не проявил бы сочувствия и понимания… Когда дело касается меня, ты совершенно каменный.

— Не совсем, — протянул он. — Каменного человека не тронули бы лицо или тело. И их холодность не причинила бы ему боли.

Она поежилась, как от его прикосновения, и плотнее закуталась в накидку. Чего Поль ожидал от нее? Разумеется, не привязанности женщины, отдавшейся ему, чтобы уберечь имя семьи от скандала и позора?

Нет, он не мог ожидать от нее чувства привязанности, но однажды ночью в Афинах она поняла, что Поль по непонятной причине отстранен от других людей и одинок. Ему тридцать шесть лет, но иногда он казался переступившим гораздо более старший возраст.

Воспоминание о той ночи ярко всплыло в памяти Домини. Весь день они были на гонках, и у него постепенно сильно разболелась голова. Встревоженная Домини заставила его вернуться в отель, где они поужинали наверху в прохладе балкона, почти не разговаривая, но в непривычном для них почти дружелюбном молчании. Потом он ушел в свою комнату, а она одна улеглась в своей; Домини слышала, как он более часа ходил взад-вперед.

Взад-вперед, как тигр запертый в клетке, а она беспокойно вертелась в постели и гадала, не мучает ли его совесть. Дым от сигар, которые он курил одну за другой, проникали под дверь, и пару раз она поднималась на локтях, готовая выйти к нему. Рука ее уже бралась за одеяло, готовая его откинуть, когда вдруг его шаги замерли, и она услышала, что он ложится в постель.

По глубоко запавшим глазам и осунувшемуся лицу на следующее утро она поняла, что вряд ли он заснул хотя бы на короткое время. Почти грубо Поль притянул ее и обнял, жадным поцелуем прервав ее вежливый вопрос.

— Так, значит, ты слышала, как я ходил по комнате? — Он невесело засмеялся. — Приходилось выбирать: либо то, либо это, Домини. — И снова его губы силой взяли то, что она не хотела давать добровольно…

Теперь, когда машина подъезжала к «Венецианскому карнавалу» и резко затормозила на гравии подъездной дорожки, Поль повернулся к ней лицом, поставив локоть на руль. Взгляд его задержался на ее губах, будто он вспоминал о тех поцелуях, которые вырвал у нее силой.

— Если хочешь, можешь пригласить Кару, — сказал он. — Но дитя расстроится, если узнает, что мы с тобой делим горький мед.