Из воспоминаний - В Маклаков

Я меньше знал попечителя, гр. Капниста, хотя уже был ему стольким обязан. Личной близости у меня с ним, по его положению, быть не могло. Что мне потом на него всего больше открыло глаза, был "дневник" Боголепова, который я читал уже после 1905 г., напечатанный после его смерти, не то на правах рукописи, не то в период безграничной свободы печати без всякого права. Боголепов, тогда еще ректор или даже только профессор, со злобой отзывался о "либерализме" Капниста, который будто бы мешал завести в Университете порядок. Фигура самого Боголепова для меня не ясна. У него был горячий поклонник, проф. Н. А. Зверев, который даже его курс Истории римского права превозносил, как педагогический или научный шедевр. Со Зверевым мы были очень близки по обоюдной страсти к охоте; он часто мне о нем с похвалой говорил. Но Боголепов во всяком случае был испечен из другого теста, чем Капнист, Добров и другие патриархальные, {142} добродушные администраторы старой формации.

Когда в Москве открылась глазная клиника на Девичьем поле и было торжественное ее освящение, на котором присутствовал Боголепов, как ректор, мой отец, в качестве директора клиники, меня представил ему. Боголепов холодно и внимательно меня с головы до ног осмотрел и только сказал: "А, это тот самый, подвергавшийся". В этом "слове" сказалось все его отношение к человеку. При нем ни на какие "свободы" рассчитывать было нельзя. Но тогда он не был еще ни попечителем, ни министром, и его будущего значения предугадать было нельзя. Пока же студентам приходилось дело иметь не с ним, а с гр. Капнистом и Добровым, надежды на улучшение положения были дозволены. Я и хотел это использовать, чтобы создать в Университете одно начинание.

Любопытно, что оно оказалось связано с таким безобидным фактом, как реформа Студенческого оркестра и хора. Со времени Брызгалова они были единственным легальным студенческим учреждением. Но репутация у них была очень плохая, может быть, даже не вполне справедливая. Созданные инициативой Брызгалова, находящиеся под его особенным покровительством, они стали "привилегированной", излюбленной начальством группой студентов. После отставки Брызгалова, при Доброве, положение их переменилось. Их политический колорит уже никем не ценился. Сам Добров разделял общее против них предубеждение, хотя в постановке их ничего не менял и пока все оставалось по-прежнему. Тогда случайной группе студентов, к которой и я принадлежал, той самой, с которой раньше мы хлопотали и о посылке делегата на студенческий съезд и о повсеместном введении старост, словом, о зачатках легальной студенческой деятельности, пришла мысль: создать из оркестра и хора свободную и самоуправляющуюся студенческую организацию, которая могла бы {143} оказаться образцом и для других предприятий подобного рода.

С тех пор прошло более 60 лет, я многое забыл, и едва ли смог бы найти людей, которые это бы помнили. То поколение уже вымерло. Не помню я и того: предупредили ли мы заранее инспектора Доброва о том, что хотим сделать, и получили ли его одобрение, или предпочли идти "явочным порядком", поставив власть перед совершившимся фактом? И то, и другое было возможно. В согласии Доброва мы могли не сомневаться, зная его взгляды на дело. Во всяком случае дело пошло таким образом: мы собрали небольшую компанию для обсуждения этого вопроса, из нескольких сочувствующих нам членов самого оркестра и хора и других нам близких людей. Сочинили вместе новый устав для оркестра и хора. Этот устав ставил во главе дела, как исполнительный орган, выбранную оркестром и хором "хозяйственную комиссию", состоявшую наполовину из членов оркестра и хора, а наполовину из студентов, к ним не принадлежащих. Распоряжалось всем общее собрание оркестра и хора. Ни инспектор, ни попечитель никакого отношения к нашему самоуправлению не должны были иметь. Была полная автономия. Присутствие в исполнительном органе половины не членов оркестра и хора должно было быть символом, что оркестр и хор стали рассматриваться, как орган всего студенчества.

Мы понимали, что устроить выборы этой части Комиссии всем студенчеством было нельзя ни юридически, ни фактически. Но у Хозяйственной Комиссии была возможность удостоверяться, кто в студенчестве являются лицами достаточно популярными или связанными с организациями, чтобы быть "представительными". Таких лиц Комиссия стала бы предлагать, а собрание оркестра и хора либо их утверждать, либо заменять другими лицами, но по подобным же основаниям. Чтобы Хозяйственная Комиссия могла {144} считаться органом всего студенчества, а не только оркестра и хора, общие собрания их должны были быть публичными. Все это мы сами придумали. Оркестр и хор на эту работу нас не уполномочивал и о ней даже не знал. Это нас не смутило. После осеннего концерта должно было быть, по обычаю, собрание членов оркестра и хора для утверждения отчета, распределения денег и других текущих дел. Это все обыкновенно происходило домашним образом в Инспекторской канцелярии по инициативе дирижеров, как главных руководителей дела. Но на этот раз мы просили С. Доброва разрешить нам собраться в "аудитории". Ему это было только приятно, так как близостью с оркестром и хором он тяготился. На собрание мы привели много наших сторонников. Когда официальная часть была окончена, я выступил с обвинительной речью против всей постановки дела в оркестре и хоре, доказывал, что существование их все студенчество компрометирует. Это было мало корректно. Было бы очень просто попросить меня удалиться. Но приглашенная нами аудитория была на нашей стороне; в оркестре и хоре оказались люди, которые нам сочувствовали. Наконец, по существу, мы были правы. С нами стали спорить и это уже было нашей победой. Наша наивная бесцеремонность дошла до того, что мы предложили сразу проголосовать наш проект. Такое предложение, конечно, пройти не могло. Была выбрана комиссия, которой поручили рассмотреть наш проект и меня, как инициатора, пригласили в эту комиссию. А через несколько времени проект наш был принят сначала комиссией, потом общим собранием; при поддержке Доброва он был утвержден попечителем. Была создана первая хозяйственная комиссия из 12 человек, в которую я был выбран председателем.

Нельзя сказать, чтобы эта "комиссия" для студенчества была "представительной". Она создалась {145} вне его организованной части, землячеств и тем более политических групп, потому что к этой попытке организованная часть отнеслась сначала вполне равнодушно, не видя в ней ничего не только опасного, но и интересного. В Комиссию вошли типичные "обыватели", которые были рады полезному делу служить. Всех я и не помню. В ней был казначеем M. M. Щепкин, сын известного M. П. Щепкина, старший брат Д. M. Щепкина, который после 1917 г. был в Министерстве внутренних дел кн. Львова; был А. M. Марковников, медик, брат моего однокурсника и большого приятеля, позднее коллеги по 3-ей Государственной Думе. Наконец сын попечителя А. П. Капнист; были еще Яковлев, Шаманский, Силинич, Ивановский, других я не помню; все без задних мыслей и целей были преданы этому делу.

Ни Добров, ни попечитель в нашем проекте не видели никакого подвоха, а только полезное дело. Для нас же оно стало показателем "нового курса". Ведь как никак, было организовано некое легальное студенческое самоуправление. С. В. Завадский в Воспоминаниях о Московском Университете, напечатанных в сборнике "Московский Университет" (1755-1930) правильно отмечает, что Хозяйственная комиссия являлась "единственным выборным студенческим общественным органом". Из-за этого мы и старались.

После очередного концерта наш отчет обсуждался публично. Все имели право делать свои замечания и их действительно делали, часто резонные и исполнимые. Мы доложили собранию и о некоторых новшествах нами введенных: во-первых, кроме казенных почетных билетов, которые обязательно рассылались властям, Хозяйственная комиссия посылала их разнообразным друзьям студентов, благотворителям - В. А. Морозовой, Ю. И. Базановой, бывшим профессорам, популярным писателям и т. д. Затем все деньги с концерта для распределения между студентами мы {146} отдали в "Общество вспомоществования нуждающимся студентам" без каких-либо привилегий для участников оркестра и хора; это было очень почтенное и популярное общество, в котором председателем был тогда проф. С. С. Корсаков, и потому это решение было принято с общим одобрением. Отчет был напечатан и расклеен. Подписан он был не инспектором, и не дирижерами, а должностными лицами Хозяйственной комиссии; в нем читалось, что распределение вырученных денег было сделано по "постановлению общего собрания оркестра и хора", а не так, как писалось на прежних: "по распоряжению инспектора и согласно желанию членов оркестра и хора". Это был уже новый стиль. И это для начала было недурно; но скоро нам пришлось обратить на себя гораздо больше внимания. Осенью определился знаменитый голод 1891 года.