Из воспоминаний - В Маклаков

Мотивы Капниста были своеобразны. Он привел справку, что Естественный факультет дал второй раз наибольший процент участников в беспорядках. Я не стал спорить с ним; перемена факультета, в сущности совпадала с моими намерениями. Общественные науки изучать можно было и на историческом, и на юридическом факультетах. Исторический факультет в Москве был гораздо лучше по составу профессоров. Я поэтому перешел на Исторический и об этом никогда не жалел.

Но хочу сначала покончить с моим "исключением". Прошло несколько времени и я был уже снова студентом, когда получил от Добронравова письмо, в котором он сообщал, что исключен из Университета "по политической неблагонадежности" постановлением двух Министров от того же числа, когда состоялось и мое исключение. Дело этим разъяснялось вполне. Я телеграфировал об этом в Парижскую Ассоциацию и просил их заступиться. Ведь исключение Добронравова за участие в официальном празднике, после приема, который ему там был оказан, и его лояльного поведения было уже европейским скандалом. Я получил скоро ответ, что представители Ассоциации ходили к своему министру, что он через французского посла в Петербурге свидетельствовал о безукоризненном поведении Добронравова и просил не ставить ему в {137} вину, что он принял приглашение на торжество, где был и министр и глава государства. Но не дожидаясь ответа на это вмешательство, я начал действовать сам. Моя вина, как инициатора и организатора этой поездки, была не меньше, чем вина самого Добронравова; и я не мог примириться с тем, чтобы он был наказан один, благодаря заступничеству за меня попечителя. Я отправился к попечителю, захватив с собой Марковникова, который на Естественном факультете сменил меня, как староста курса; Добронравов сам был естественник.

Наш визит был характерен для старого времени, воплощавшего столько противоречий. Мы пришли хлопотать за Добронравова. Но сам я еще недавно был исключен по волчьему паспорту, а Марковников, который в этом деле был не при чем, в оправдание своего права ходатайствовать, мог ссылаться только на свой "нелегальный титул", как старосты. "Я понимаю теперь, - говорил я попечителю, - почему меня исключили; этой причины раньше я себе представить не мог". Я рассказал все, что было, начиная с того, как я был огорчен, что русских не было на студенческом съезде в Париже; что я решил поправить это по крайней мере в Монпелье, что и сделал. Капнист сочувственно слушал, прибавив, что знал про съезд в Монпелье, и что приглашение было прислано и ему; он прибавил, что "по сведениям", в Монпелье, действительно, ничего вредного не было. "Но, - прибавил он, - ведь вы же знали, что посылать туда самовольно депутацию было нельзя, почему не пришли спросить моего разрешения?" Моя позиция была благодарна.

"Я знал, что этого делать нельзя, но знал также и то, что России стыдно было быть там не представленной. Я думал, что и вам было бы этого стыдно. Но как я мог просить у вас разрешения, зная, что разрешить вы сами не имели бы права? Вы бы мне ответили, как Цезарь:, это надо было сделать, но об этом {138} не надо было спрашивать". Ссылка на Цезаря должна была Капнисту понравиться; он был убежденным классиком. - "Чего же вы хотите теперь от меня?" - "Чтобы вы сделали для Добронравова то же, что сделали для меня. Возьмите его на поруки". - "Но я его вовсе не знаю". - "Мы его знаем и за лояльность его отвечаем; наконец, посол в Петербурге уже за него заступился".

- "Но даете ли вы мне слово, что ни в чем, кроме этой поездки, он не замешан?" Искренне, но конечно с достаточным легкомыслием мы это слово дали. "Я вам верю и напишу в министерство". Он, действительно, написал. Не знаю, чем это могло бы окончиться. Жаль для полноты фигуры столь мало оцененного попечителя, что он не оказался поручителем и за Добронравова. Но довести дела до конца не пришлось. Через несколько дней пришла телеграмма, что Добронравов скончался от нарыва в ухе, который вызвал заражение крови.

Такова была развязка нашего сближения с Европейским студенчеством. Добронравов и я за это были исключены по "политической неблагонадежности". Достаточно этого эпизода, чтобы видеть, что наряду с патриархальным добродушием, государственная власть этого времени могла обнаруживать и совершенно бессмысленную жестокость. Ведь это только случай, а вернее сказать "протекция", если распоряжение двух министров меня не раздавило совсем. А сколько было раздавлено и по меньшим предлогам только, чтобы их "попугать", как об этом мне откровенно сказал Дурново! Это был наглядный урок для оценки нашего режима и понимания того, почему позднее у него не оказалось защитников.

Мои воспоминания об Историческом факультете пойдут теперь по двум руслам. Во-первых, я, хотя с опозданием, перешел, наконец, к тому, в чем назначение Университета: стал серьезно заниматься наукой, нашел для этого и учителей, и товарищей. Я к этому {139} особо вернусь. Но я не мог и сразу бросить того, что привык считать своей "общественной деятельностью"; я только старался ее приспособить к новым условиям. Они были поставлены мне попечителем, когда он взял меня на поруки: не участвовать в нелегальных организациях, то есть очевидно на первом месте в землячествах. Мое исключение за попытку связать "их" с Международным Студенчеством показало, как к этому на верху относились. Эту линию я не мог уже продолжать. Но попробовав французской свободы, я не мог верить, чтобы студентам была запрещена всякая совместная деятельность. Если бы она была для некоторых целей допущена, это стало бы первым шагом по дороге, по которой отныне по крайней мере мне надлежало идти.

Вынужденный разрыв мой с землячествами, то есть с организованной фактически частью студенчества, был для меня символом. И позднее, когда я стал участвовать в политической жизни, даже числился среди "лидеров", я всегда был по характеру "диким". Это свойство мне не раз вменяли в вину настоящие лидеры. Оно обнаружилось уже в моей студенческой жизни.

Для той новой линии, которую я собирался от себя начинать, обстановка была благоприятная. Инспектором студентов, вместо Брызгалова, стал антипод его С. В. Добров. Это вообще показало, что было решено "возжи ослабить", тем более, что настроение студентов надобности в свирепости не обнаружило. Но этого мало.

Если не упразднять вовсе Инспекции, никто менее С. В. Доброва не был предназначен для инспекторской роли. Врач по образованию, добрый, толстый, страдающий одышкой, ленивый и тяжелый на подъем, он был типом старого студента с его традициями. Он понимал свою роль, как защитника студентов от грозивших им со всех сторон неприятностей; если он {140} не лез за студентов в огонь, то только потому, что для этого вообще был по натуре слишком пассивен. Такое отношение к своей должности не было с его стороны обманом доверия: он не мог вбить себе в голову, чтобы от него ждали другого. Он воспитывался на старых традициях, на легендарном инспекторе Николаевской эпохи Нахимове, и не боялся студенческих вольностей. Он не считал их опасными ни для университета, ни для государства, а стремление устава 84 г. молодежь "переделать" осуждал всем своим старческим опытом. Молодежь, думал он, всегда одинакова и бояться ее нечего. В нем была другая черта. Снисходительное отношение Доброва к нарушителям университетских порядков нельзя объяснить только его добродушием. Я не раз удивлялся, как мало значения он придает студенческим выходкам. Серьезными он их не считал. "Студенты совсем не так страшны, как кажутся, - говаривал он, - кончат университет, посмотрите, что из них выйдет".

В таком отношении к ним была и нотка пренебрежения. Потом я это понял. С. В. Добров лучше нас знал оборотную сторону студенчества. Знал, чего мы не видели, чему бы и не поверили. Как революция открывала агентов охранки там, где их не подозревали, так должность инспектора показывала ему студенческих "героев" с неизвестной ни для кого их изнанки. Сколько "непримиримых борцов", когда они попадали в беду, ходили к инспектору просить заступничества. Как-то студентом я узнал об аресте Н. П. А., видного студенческого деятеля, ставшего позднее радикальным журналистом, а к концу жизни работавшего с большевиками. Не сомневаясь, что это был арест политический, я пошел к Доброву "хлопотать" за него. Добров спокойно ответил, что все обошлось, что женщина, в которую Н. П. стрелял, его уже простила и дело замято. Я не понимал: "Причем могла быть тут женщина?"

С. Добров невозмутимо мне объяснил, что А. жил на {141} содержании женщины, с которой не поладил, и у них произошла "неприятность". Он говорил это равнодушным тоном, как всегда пыхтя и отдуваясь. Заметив впечатление, которое на меня его рассказ произвел, он начал смеяться, трясясь всем животом: "Эх вы, дитё". С. Добров видел столько оборотных сторон и столько метаморфоз, что мог быть не очень чувствителен к студенческим подвигам и громким словам. С С. Добровым мне пришлось много совместно работать. Студенческое желание делать совместно полезное дело опасным ему не казалось. Правда, это запрещали формальные препятствия, но их можно всегда обойти. "Делайте это совокупно, но не коллективно, - объяснял он нам без всякой иронии, - коллективные действия ведь не дозволяются". Этот инспектор, как и попечитель, были администраторами старой Москвы, для которых Петербургские законы еще не были писаны.