Лунный камень мадам Ленорман - Екатерина Лесина

Она рассмеялась и поднялась, провела руками по мятой рубашке.

– Девочка с помойки… меня сделали стильной дамой, но именно что сделали. Однажды я проснулась и поняла, что больше не знаю, кто я такая.

– Ты могла уйти.

– Куда, Феденька? Я привыкла к определенному уровню жизни. Это ведь нормально, привыкать к хорошему? И да, я могла бы послать Кирилла куда подальше, а потом что? Вернуться в родительскую двушку? К жизни, которая, буду откровенна, мне отвратительна? Я ведь ничего не умею, если сама по себе… вот и жили. Я притворялась, что счастлива. Он… не притворялся. Он просто жил, как ему хочется… Думаешь, Сонька – единственная его пассия?

– А нет?

– Нет, конечно, – фыркнула Грета. Наклонившись, она подняла стакан: – За твое здоровье, Феденька. Дожить до таких лет и остаться наивным… мне жаль, что я выбрала не тебя. А Сонька… Сонька – одна из многих. Он ведь не скрывал, что погуливает. Знал, что выбора у меня особого нет. Терпеть и улыбаться. Делать вид, будто все в порядке… только у Соньки получилось залететь. Или вдруг хватило ума не говорить о залете, пока поздно не станет. Думаю, с остальными он проблему решал… а она исчезла, чтобы в один прекрасный день появиться с ребенком. Молодец! Вот, честное слово, молодец! На что я ее терпеть не могу, но вынуждена признать: она Кирюшу поимела!

– Грета, тебе будет лучше вернуться в свою комнату.

– И проспаться, – договорила она. – Не беспокойся, Феденька, я не устрою тут дебош. Я просто поговорить хочу, о жизни… о братце твоем… накипело, знаешь ли. А за меня не бойся… за себя опасайся… кстати, мне невыгодно, чтобы ты умирал, Феденька. Ты вот мои капризы терпишь, а Сонька в тот же день, как хозяйкой станет, меня из дома погонит… и идти мне некуда. Смешно, да? Ее он содержал, алименты назначил, квартирку прикупил, а я… обидно.

Грета вдруг замерла, глядя поверх головы Мефодия.

– Я ее вижу.

– Софью?

– Женщину в белом… она зовет меня. Почему меня? Кому я мешаю? – рука с длинными когтями впилась в запястье Мефодия. – Посмотри!

– Грета, успокойся! Призраков не существует.

Но все же Мефодий поднялся. На вершине лестницы таяло белое пятно.

– Это чья-то шутка. Дурная шутка, – он погладил ее онемевшую ладонь. Грета не играла. Она и вправду была напугана. До дрожи. До посеревшего лица. До вздрагивающей губы и слез, которые вновь готовы были пролиться.

– Она приходила за мной.

– Просто шутка, – повторил Мефодий.

– Приходила… за мной… я видела ее! Она стояла на вершине лестницы и рукой махала. Звала, – Грета не слышала, что ей говорили. И дрожь в ее пальцах, ужас, пережитый ею, вызывали у Мефодия здоровую злость. Хотелось взять Грету за плечи и хорошенько встряхнуть. – Я умру, да?

– Нет.

– Умру. Кирилл умер… мне не выгодно было его убивать, что бы Сонька тебе ни говорила. Я знала о завещании… о том, что ничего не получу… а судиться – просто тратить деньги… и нервы… годы уйдут, и как знать, чем суд завершится? Нет, мне проще было при Кирилле. А теперь вот… Феденька, когда я умру, ты не станешь меня здесь хоронить?

– Не умрешь.

– Пообещай, что не станешь. – На лице Греты появилась несчастная улыбка. – Я ненавижу это место! Дом-тюрьма, даже теперь тюрьма… и после смерти не хочу оставаться здесь. На старом кладбище, ладно? С родителями… зря я пыталась уйти от них.

И, поднявшись на цыпочки, Грета коснулась щеки Мефодия губами, влажными, мягкими. Этот пьяный поцелуй чем-то напоминал те, которые она дарила много лет назад, разделяя поровну.

– Все будет хорошо, – соврал Мефодий.

Не для нее. Она уже мертва, та девочка с солнцем на плечах и воздушным шариком в руке.

Машка замерла на вершине лестницы, не зная, может ли спуститься и помешать.

– Дура, – пробормотала она себе самой и, решившись, отступила в тень коридора. – Невероятная дура…

Внизу, в кресле сидел Мефодий, а у него на коленях устроилась Грета. И сцена эта отдавала легким привкусом театральщины, но… старая любовь не ржавеет? Возможно, что и так.

И почему-то неприятно, хотя Машка сюда не за любовью пришла.

И вообще, Мефодий ей симпатичен, но симпатия не дает права на глупую ревность.

И вот как ей быть? К себе вернуться? Но он же сам предложил прогулку… тогда ждать, когда Грета уйдет? Подсматривать?

– Он тебе нравится? – раздался сзади тихий голос.

И Машка подпрыгнула.

Стася. Держит в руках деревянную палочку с ниткой, на нитке подвешена монетка, палочка вздрагивает, монетка крутится.

– Он тебе нравится, – повторила Стася утвердительно. – А Грета опять надралась.

– Она пьет?

– Пьет. – Стася ткнула палочкой в живот Машке. – И давно. Все себя жалеет. Сейчас, наверное, плачется о своей тяжелой жизни. Подержи.

Машка приняла инструмент, не решившись поинтересоваться, для чего он нужен. Стася же крадущимся шагом добралась до лестницы. На пару внизу она смотрела несколько секунд, потом фыркнула.

– Все еще надеется его вернуть.

– Он и вправду был влюблен в Грету?

– Так говорят. – Стася забрала палочку и монетку зажала в кулачке. – Наверное, был, если ее терпит… вчера я опять ее видела. И Мефодий тоже. Он вышел из комнаты и попытался поймать.

– Женщину в белом?

Стася кивнула. Ну да, кого еще!

– Она ждала его. А когда подошел, растворилась. И я с утра замерила поле! Энергетика просто сумасшедшая! Монетка крутилась, как… – Стася вдруг замолчала и махнула рукой. – Ты мне тоже не веришь. Делаешь вид только, но я не обижаюсь. Никто не верит, хотя все почти здесь видели. А ты иди… тебя ждут уже.

И вправду, Грета исчезла, а Мефодий расхаживал по холлу, но выглядел не столько раздраженным – а Машка знала, что мужчины ждать не любят, – сколько задумчивым.

– Я не хотела вам мешать, – сказала она, надеясь, что это не прозвучало как оправдание. Хотя… да, это прозвучало именно как оправдание. И признание в том, что Машка подсматривала. – Извините.

Мефодий кивнул и указал на дверь.

То есть предстоящая прогулка пройдет в гробовом молчании?

Распогодилось. Солнце, по-осеннему тусклое, вдруг полыхнуло светом, расплылось, превратившись в яркий желтый шар. А он, повиснув над самой водой, выкрасил ее в желтый. Машка шла вдоль кромки воды, и песок поскрипывал под ногами. Мефодий же брел сзади, оставляя на влажном песке глубокие следы. Машка оглянулась на дом. Оседлавший скалу, тот возвышался и над островом, и над озером, и над нею самой. Дом сверкал на солнце нарядной белизной, но… все равно производил мрачное впечатление. И Машка поежилась, а голос разума вновь велел ей не выпендриваться, а вернуться под теплое Галкино крыло. Она и сама этого требовала, но Машка, выслушав сестру, отказалась.

Впервые в жизни она поступила наперекор Галке и теперь чувствовала себя неуютно.

А еще Мефодий молчал.

Берег менялся, песок исчезал, сменяясь камнем. И мелкая галька была скользкой, оттенок имела сине-сизый, как голубиное крыло. Камни скрипели и похрустывали.

– Знаешь, бывает, что тебе кажется – ты знал человека. – Мефодий догнал Машку и взял ее за руку. Ну вот тебе и ничего личного…

…А руку Машка вырывать не стала, холодно потому как. Зима скоро. Зимой на острове, надо полагать, очень красиво. Белый снег, морозные узоры на окнах, точно витражи. И озеро седое, тяжелое… его покрывает лед? Если так, то до берега можно добраться пешком. Или на санях.

– А потом выясняется, что ничего-то ты не знал. Мерещилось тебе это знание.

– Это из-за Греты?

– Она напилась. – Мефодий дернул головой. А ветер взъерошил его короткие волосы. – Когда-то она была другим человеком… а теперь вот… она не хотела становиться такой, как ее мать, но потихоньку становится. Генетика? Предопределенность?

Машка не ответила, и Мефодий замолчал. Так они и гуляли вдоль берега в полном молчании, каждый думая о своем. Берег шел изломами, дразнил трещинами и обрывами. Узкая тропка еще больше сузилась, протискиваясь меж красных валунов.

– Идем, – Мефодий вдруг очнулся от мыслей и, не выпуская руки, потянул Машку за собой.

Куда?

Опять к воде?

Но эта тропа пробиралась по крутому склону. И Машка с трудом по ней спускалась. Камень был скользким, ноги разъезжались, только благодаря Мефодию Машка не полетела кувырком. Впрочем, благодарить она не спешила, поскольку без него вовсе на эту козью тропу не сунулась бы.

– Здесь, – он остановился у самой воды. Озеро врезалось в камень узким водяным языком, по обе стороны которого, словно десны со спиленными желтыми зубами валунов, поднимался берег. Две ели, некогда угнездившиеся на нем, вытянулись, сплелись корнями.

– Здесь нашли Кирилла, – пояснил Мефодий и руку выпустил. – А вот там – одежду… он был пьян. А здесь глубоко. Единственное место, где глубоко. Кирилл умел плавать. В бассейне.

Мефодий наклонился и зачерпнул мутную темную воду, которая полилась сквозь пальцы.