'Современная зарубежная фантастика-2'. Компиляция. Книги 1-24 - Дженн Лайонс

что те, кто больше всего выиграет от дальнейшего расширения Империи, найдут в себе силы поступить правильно.

Памфлеты. Они думали, что смогут победить с помощью памфлетов.

Он почти смеялся над абсурдом. Власть не заключалась в кончике пера. Власть не работает против своих собственных интересов. Власть можно было усмирить только актами неповиновения, которые она не могла игнорировать. Грубой, непоколебимой силой. Насилием.

— Думаю, Гриффин был прав, — пробормотал Робин. — Это должна была быть башня с самого начала. Мы должны взять башню.

— Хм. — Губы Виктории скривились; ее пальцы сжались вокруг его пальцев. — Как ты хочешь это сделать?

— Он сказал, что это будет легко. Он сказал, что они ученые, а не солдаты. Он сказал, что все, что тебе понадобится, это оружие. Возможно, нож.

Она горько рассмеялась.

— Я поверила.

Это была всего лишь идея, желание, но это было начало. И она пустила корни и росла в них, разрасталась, пока не стала нелепой фантазией, а больше вопросом логистики, как и когда.

В другом конце города студенты крепко спали. Рядом с ними тома Платона, Локка и Монтескье ждали, чтобы их прочитали, обсудили, жестикулировали; теоретические права, такие как свобода и вольность, обсуждались между теми, кто ими уже пользовался, — устаревшие понятия, которые, после того как их читатели закончат школу, будут быстро забыты. Сейчас эта жизнь и все ее заботы казались ему безумием; он не мог поверить, что когда-то было время, когда его больше всего волновали галстуки того цвета, которые он закажет в магазине «Рэндаллс», или какие оскорбления выкрикивать в адрес лодок-домохозяек, заполонивших реку во время тренировки по гребле. Все это были мелочи, пустяки, пустяковые отвлечения, построенные на фундаменте постоянной, невообразимой жестокости.

Робин смотрел на изгиб Вавилона в лунном свете, на слабый серебристый отблеск, отбрасываемый многочисленными укреплениями. Он вдруг очень ясно представил себе башню в руинах. Он хотел, чтобы она рассыпалась. Он хотел, чтобы она хоть раз почувствовала боль, которая сделала возможным ее редкое существование.

— Я хочу, чтобы она разрушилась.

Горло Виктории пульсировало, и он знал, что она думает об Энтони, о выстрелах, об обломках Старой библиотеки.

— Я хочу, чтобы она сгорела.

Книга V

Интерлюдия

Летти

Летиция Прайс не была злым человеком.

Возможно, суровым. Холодная, прямолинейная, суровая: все слова, которые можно использовать для описания девушки, требующей от мира того же, что и мужчина. Но только потому, что суровость была единственным способом заставить людей воспринимать ее всерьез, потому что лучше бояться и не любить, чем считаться милой, симпатичной, глупой зверушкой, и потому что в академических кругах уважали сталь, могли терпеть жестокость, но никогда не могли принять слабость.

Летти боролась и дралась за все, что у нее было. О, глядя на нее, эту прекрасную английскую розу, дочь адмирала, выросшую в брайтонском поместье с полудюжиной слуг под рукой и двумя сотнями фунтов в год тому, кто на ней женится, этого не скажешь. У Летиции Прайс есть все, говорили уродливые завистницы на лондонских балах. Но Летиция родилась второй после мальчика, Линкольна, зеницы ока ее отца. Тем временем ее отец, адмирал, едва мог смотреть на нее, потому что, когда он смотрел, то видел лишь тень хрупкой и покойной миссис Амелии Прайс, умершей при родах в комнате, влажной от крови и пахнущей океаном.

— Я, конечно, не виню тебя, — сказал он ей однажды поздно вечером, после слишком большого количества вина. — Но ты поймешь, Летиция, если я предпочту, чтобы ты не появлялась в моем присутствии.

Линкольн был предназначен для Оксфорда, Летти — для раннего замужества. Линкольну досталась ротация репетиторов, все недавние выпускники Оксфорда, не получившие прихода в другом месте; модные ручки, кремовые канцелярские принадлежности и толстые глянцевые книги на дни рождения и Рождество. Что касается Летти, то, по мнению ее отца, грамотность женщин сводилась к тому, что они должны уметь расписываться в свидетельстве о браке.

Но именно у Летти был талант к языкам, она впитывала греческий и латынь так же легко, как английский. Она училась, читая самостоятельно и сидя, прижав ухо к двери, во время занятий с Линкольном. Ее грозный ум удерживал информацию, как стальной капкан. Она хранила правила грамматики так, как другие женщины хранят обиду. Она подходила к языку с решительной, математической строгостью, а самые сложные латинские конструкции разрушала силой воли. Именно Летти сверлила своего брата поздно ночью, когда он не мог вспомнить списки лексики, дописывала его переводы и исправляла его сочинения, когда ему становилось скучно и он уходил кататься верхом, или охотиться, или заниматься тем, чем занимаются мальчики на природе.

Если бы их роли поменялись местами, ее бы назвали гением. Она стала бы следующим сэром Уильямом Джонсом.

Но это было не в ее звездах. Она пыталась радоваться за Линкольна, проецировать свои надежды и мечты на брата, как это делали многие женщины той эпохи. Если Линкольн станет доном Оксфорда, то, возможно, она сможет стать его секретарем. Но его разум был просто кирпичной стеной. Он ненавидел свои уроки; он презирал своих репетиторов. Чтение казалось ему скучным. Все, чего он хотел, — это быть на свежем воздухе; он не мог спокойно сидеть перед книгой больше минуты, прежде чем начинал ерзать. И она просто не могла понять его, почему человек с такими возможностями отвергает шанс их использовать.

— Если бы я была в Оксфорде, я бы читала до крови в глазах, — сказала она ему.

— Если бы ты училась в Оксфорде, — ответил Линкольн, — мир бы знал, что нужно трепетать.

Она любила своего брата, любила. Но она не могла вынести его неблагодарности, того, как он презирал все дары, которыми его одаривал мир. И это было почти справедливо, когда выяснилось, что Оксфорд очень плохо подходит Линкольну. Его наставники в Баллиоле писали адмиралу Прайсу с жалобами на пьянство, азартные игры, прогулки после комендантского часа. Линкольн писал домой, прося денег. Его письма к Летти были краткими, манящими, предлагающими проблески мира, который он явно не ценил — занятия дремой, не утруждай себя поездкой — не в сезон гребли, во всяком случае, ты должна приехать и увидеть нас в Бампсе следующей весной. Вначале адмирал Прайс списал это на естественные проблемы, на боли роста. Молодым людям, впервые живущим вдали от дома, всегда требовалось некоторое время на адаптацию — и почему бы им не посеять свой дикий овес? Линкольн со временем возьмет в руки свои книги.

Но все становилось только