Мертвый ключ - Пулли Д. М.

Девушка понятия не имела, сколько после этого проспала. Когда она наконец-то продрала глаза, в комнате было темно и тихо, часы на плите показывали пятнадцать минут шестого. Окончательно ее разбудило доносившееся откуда-то шуршание бумаг. Напуганная, она приподнялась и прошептала в темноту:

— Кто здесь?

Входная дверь была закрыта. На кухне тоже царил мрак, и свет пробивался лишь из-под двери в спальню Дорис. Оттуда же доносился и звук извлекаемых из ящика бумаг.

Беатрис мгновенно вскочила и бросилась в комнату тетушки. Там ее глазам предстало зрелище вопиющего произвола: дверь в чулан распахнута, нижний ящик комода опустошен. На кровати Дорис в окружении стопок бумаг сидела Макс.

— Ты что делаешь! — завизжала Беатрис. У подруги от неожиданности выпал из рук листок, который она изучала. — Кто тебе разрешил сюда входить? — Беатрис подскочила к чулану и захлопнула дверь. Потом обернулась и в ужасе обвела взглядом пачки бумаг на кровати и опустевший ящик. Ей ни за что не разложить все это в изначальном порядке.

— Как ты могла? Как ты посмела?

— Дорогая, прости, я всего лишь… Я вовсе не хотела тебя обидеть, — замямлила Макс. — Ты заснула, а мне просто стало скучно.

— Да мне даже входить сюда нельзя! — продолжала заходиться Беатрис. — Это ее вещи! Как ты посмела трогать ее вещи! Убирайся!

— Да ладно тебе, Би, — начала Макс, неохотно слезая с кровати.

— Я не шучу! Убирайся! Тебе нельзя здесь находиться!

Макс выбежала из спальни, схватила свою сумочку и закинула на плечо. В дверях она обернулась:

— Прости, малыш! Я, правда, не хотела тебя обидеть. Я понятия не имела, что… — Тут Макс осеклась, словно внезапно передумав. Она молча вышла на холодную лестницу и тихонько закрыла за собой дверь.

Беатрис понадобился целый час и продолжительный горячий душ, чтобы наконец-то успокоиться. Она расчесывалась, пока не засаднила голова, а потом надела свой лучший свитер и шерстяные штаны. Сейчас ей просто необходимо повидаться с Дорис.

Она проделала весь путь по стерильным коридорам и лифтам больницы до тесной палаты Дорис, не отрывая глаз от пола. Женщина на койке уже ничем не походила на ее тетушку.

— Прости меня, — прошептала Беатрис.

Она стояла возле больничной кровати и оцепенело смотрела, как аппарат ритмично поднимает и опускает грудь Дорис. После инсульта тетушки она впервые попыталась заговорить с ней и теперь надеялась, что от ее слов что-нибудь изменится. Однако чуда так и не произошло.

— Я не знала, что она станет копаться в твоих вещах.

Беатрис вглядывалась в лицо Дорис, почти надеясь, что оно вот-вот исказится от гнева. На застывшей маске пепельного цвета четко проступили острые скулы, глазницы запали и потемнели. Щеки обвисли до самой шеи, и даже волосы словно бы поредели. Прошло всего лишь пять дней, а от тетушки, которую она знала, осталась одна только тень. Беатрис прикоснулась к ее руке, такой холодной и безжизненной.

— Так здорово было иметь подругу! Мне она так была нужна! Знаешь, ведь раньше у меня водились подруги. Там, дома. — Голос у нее задрожал, к горлу подступили рыдания. — Ах, как бы я хотела, чтобы ты сказала мне, что же мне теперь делать!

Девушка встала со стула и вытерла слезы. Дорис не переносила, когда она плакала. Наконец ей удалось взять себя в руки, и она смогла спокойно произнести:

— Завтра я снова тебя навещу.

Беатрис уже вызвала лифт, когда ее поманила к себе медсестра за стойкой:

— Ты буквально разминулась со своим дядей!

— Моим дядей? — удивленно переспросила девушка и уже собиралась возразить, что никакого дяди у нее нет, но сестра перебила:

— Да, всего минут пять назад. Если поспешишь, может, еще нагонишь его в фойе. Мы все тут только обрадовались, что твою тетю навестил кто-то еще.

Беатрис нахмурилась.

— Ты такая юная, и вечно одна. Неудобно признаться, но мы уж подумывали обратиться в службу опеки, — рассмеялась медсестра.

Беатрис похолодела от ужаса. Служба опеки! До этого самого момента ей и в голову не приходило, что формально она все еще несовершеннолетняя — и, что гораздо хуже, несовершеннолетняя без опекуна. Она сглотнула ком в горле и кивнула.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})

— И очень вовремя, между прочим, твой дядя объявился. Нам как раз необходимо было переговорить с ближайшим родственником насчет желаний твоей тети. — Женщина в белой униформе бросила взгляд на Беатрис. — Нет-нет, милочка, тебе об этом беспокоиться не надо. От тебя только и требуется, что успокоиться, поняла? Твой дядя обо всем позаботится.

«Да какой еще дядя?» — хотелось крикнуть Айрис, но ей было страшно оставаться у стойки даже минутой дольше. Лифт увез ее с отделения вниз, и она выскочила в фойе, одновременно и надеясь, и боясь застать «дядю». Однако там никого не оказалась, лишь плакала в инвалидной коляске какая-то старушка.

Обратно до квартиры тетушки Беатрис едва ли не бежала. Дорис никогда не была замужем — ей, во всяком случае, об этом ничего не известно. Да и в больнице вовсе не требовали предъявить свидетельство о браке. Ее только и попросили, что каждый день расписываться в журнале посещений. «Журнал!» — осенило ее. «Дядюшка» тоже должен был в нем расписаться.

Придя домой, девушка почувствовала, что медицинская помощь необходима уже ей самой. От всех этих «дядюшек» и служб опеки недолго и инфаркт схлопотать. Бросив сумочку на кухонный стол, она ринулась к крошечному холодильнику. В ее желудке было пусто вот уже много часов, а то и дней. Сознание подобных мелочей не фиксировало. Рядом с початой коробкой соды стояла банка пива. Еще там обнаружился кетчуп, ломтик хлеба и половина упаковки апельсинового сока. Его-то Айрис и схватила. «Да что же все-таки за дядя такой?!»

Резкий вброс сахара в кровь, похоже, освежил память Беатрис, и ей припомнились недавние вечерние отлучки Дорис. Может, она с кем-то встречалась? Может, этот кто-то и навещал ее в больнице? В спальне тетушки по-прежнему горел свет, на кровати аккуратными стопками лежали бумаги. Беатрис вошла в комнату, уселась на место Макс и осмотрела содержимое ящика из комода Дорис.

В одной пачке лежали письма, все напечатанные на фирменном бланке Первого кливлендского банка, и это были копии. Весьма похожие Беатрис приходилось печатать на работе и самой, запихивая в машинку сущие «сэндвичи» из листов бумаги и копирки. Она взяла самое верхнее в стопке письмо, датированное пятым января 1962 года:

Уважаемая миссис Хауэлл!

С сожалением извещаем Вас, что Ваш платеж за депозитную ячейку № 815 просрочен. В случае неполучения платежа, Первый кливлендский банк будет вынужден аннулировать договор об аренде Вами депозитной ячейки, после чего неистребованное имущество перейдет под опеку штата Огайо. На выполнение требований договора об аренде Вам отводится пятнадцать дней.

С уважением, Уильям С. Томпсон, начальник контрольно-ревизионного отдела.

Беатрис с удивлением повертела извещение в руках. Как раз об этом Макс и рассказывала недавно за коктейлями. Она перебрала остальные письма в пачке — все они оказались схожего содержания, и было их двадцать шесть штук. Девушка положила пачку на кровать и задумалась. Зачем Дорис хранила копии подобных уведомлений, особенно в течение стольких лет? Все это казалось совершенно необъяснимым.

В конце первых нескольких писем стояли инициалы машинистки «Д. Э. Д.», но затем они изменились. Менялись и даты уведомлений, и самое последнее было от двенадцатого июня 1977 года. Как и на всех письмах, подпись на нем принадлежала Биллу Томпсону. Машинисткой значилась «М. Р. М.». Беатрис нахмурилась: «Неужели Макс?»

Она занялась другой стопкой бумаг. Это оказались стенографические блокноты, все исписанные от первой до последней страницы. Беатрис вгляделась в запись на самом первом листке, но у нее получилось разобрать лишь каждое третье-четвертое слово, зашифрованное небрежным почерком тетушки — «продажа», «укрыты», «золото», «Кливленд».