Восход - Игорь Михалков

– Приятно узнать, что ты настолько углубился в тему, – не без удовольствия оскалился полковник. – Теперь ты знаешь, с какими темными личностями я борюсь.

– И одновременно поддерживаете таких же темных личностей! – повысил голос ученый. – Это же замкнутый круг! Человек изначально в проигрышном положении. Ведь даже если уничтожить Правителей, останутся Отцы.

– Заметь, что Отцы должны остаться в любом случае.

– Почему?

– Хотя бы потому, что лишь благодаря им человек сейчас относительно свободен. – Полковник ткнул указательным пальцем вверх. – В дневнике есть история о том, как Отцы, или как ты их называешь – нифелимы, освободили человечество от рабства?

– Есть, – кивнул Антон. – Однако больше похоже на то, что ваши Отцы беспокоились лишь о своей шкуре и пошли против своих создателей, преследуя единственную цель – оставить планету за собой…

– Кончай балаган, – приказал полковник. – Вытаскивай свою жопу из гранита и давай, наконец, займемся делом.

Скрепя сердце ученый поднялся. Окинул прощальным взглядом убежище-Звено и ступил по металлическому настилу в стену. Было еще несколько очень важных вопросов, на которые не удалось найти ответы среди бумаг и, судя по всему, не удастся. Антон понимал, что вряд ли Павел Геннадиевич позволит ему прохлаждаться, изучая дневник. Наверняка впереди ждала экстренная расшифровка интересующих полковника данных, а затем и убийство.

– Вы ведь меня не убьете? – спросил Антон, остановившись у самого края иллюзорной стены.

Силовик даже не пытался вытащить оружие. Он держал перед собой сканер и победно улыбался.

– Мне незачем тебя убивать, малыш, – сказал он, вплотную приближаясь к стене. – Ты ведь один из нас. Сын одного из нас. У тебя в крови стремление помогать Отцам на благо всего мира.

Антона передернуло. Перед глазами возникли скрюченные пальцы, налитые кровавой болью глаза, оскаленные мукой рты.

– Я не… – проговорил ученый.

Больше всего на свете он не хотел быть таким, как полковник. Получать удовольствие от убийства сотен людей?!

– Поэтому ты сейчас вернешься, – очень ласково и настойчиво – так родитель говорит маленькому шалуну – проговорил Павел Геннадиевич. – Вернешься и активируешь Звено.

– Что? – выдохнул Антон, пошатнувшись и едва не свалившись с рельса.

– Я чувствую, ему не хватает мощности. Оно очень слабо и не сможет сработать, когда Нибиру приблизится на нужную дистанцию.

– Нибиру? – прошептал ученый, вспоминая.

Короткое название сказало об очень многом. Оно не встречалось на первых страницах дневника, но вкупе с записями Игоря Аркудова создало четкую картину. Шумерский миф о планете-разрушителе, загадочном страннике, скользящем сквозь время и космическое пространство. Имена древних богов, самая первая космогония и первый источник письменности. Война между богами вселенского масштаба, столкновения планет, ужасные катаклизмы…

Сердце забилось быстрее. Калейдоскоп провернулся в последний раз и остановился.

– Вы сказали «Нибиру»? – переспросил Антон, выдвигаясь из стены. Он напрочь забыл о страшном приказе полковника.

– Именно так и сказал, – кивнул Павел Геннадиевич. – А ты куда намылился?

Он схватил ученого за плечи и с силой втолкнул его обратно.

– Подождите!..

– Лезь обратно, сучок! И сделай так, чтобы оно наполнило свои баки. Или что там у него вместо баков…

– Подождите, Павел Геннадиевич. Умоляю вас, выслушайте! – взмолился Антон, делая еще одну попытку выйти из убежища.

Полковник не пускал. Но смилостивился и, упершись ладонями в стену на уровне, где была грудь ученого, кивнул:

– Слушаю.

– Павел Геннадиевич, вы наверняка не знаете, что для работы Звено использует жизни людей.

– Почему это? – удивился полковник. – Я отлично проинформирован. Еще и тебе много чего расскажу, когда засядем с дневником твоего папаши.

– Итак, вы в курсе, – разочарованно вздохнул Антон. – Мне следовало ожидать. Но я все равно отказываюсь подчиниться.

– Придется, Антон. Никуда ты не денешься.

– Вы никогда не заставите меня умышленно убить человека… тысячи человек.

– Да хоть целый этот говенный материк! – взревел Павел Геннадиевич, превращаясь в того Павла из детского воспоминания. – Хоть два материка! Думаешь, мне приятно осознавать, что на моих руках останется кровь невинных жертв?! – Уже более спокойно добавил: – Идет война, малыш. Такая страшная, что ты себе и представить не можешь. Скоро все погибнут. Все! И не только в одной деревне и даже не на одном материке – везде! Понимаешь? На целой планете не останется ни одного живого человека!

К тому времени прочитав отцовский дневник более чем на треть, Антон уже знал, что полковник – как ни больно было признаваться в этом – совершенно прав. Лучше пожертвовать малым, да и к тому же не своим, чтобы иметь потенциальную возможность спасти свою шкуру (о человечестве в целом ученый не думал), чем дождаться тотального уничтожения людей на планете.

Но совесть, по-другому Антон не мог обозначить это чувство, не позволяла вернуться к столику-алтарю. Необходимо было что-нибудь сказать. Что-то глупо-благородное. Что-то возвышенно-наивное. Чтобы не терзали сомнения. Чтобы когда-нибудь можно было развести руками и сказать: «Я не имел другого выбора»…

– Я все равно не стану этого делать, полковник, – почти неслышно выговорил Антон, вновь упираясь грудью в ладони силовика. – Вы не заставите меня.

Павел Геннадиевич отошел так резко, что Аркудов едва не вывалился из стены на пол. Видя решительность в глазах полковника, он остановился, не осмеливаясь выйти.

– Ты ведь не дурак, – сказал ему полковник, глядя из-под сдвинутых бровей. – Давай без дурацких сцен, а? Без этой дебильной твоей мишуры.

Антон насупился.

– Зачем нам все эти голливудские сцены о спасителях человечества и героях, насмерть стоящих за идеалы? – продолжил Павел Геннадиевич. – Ты хочешь потерять немного моего времени? Хорошо. Сейчас мы с тобой выйдем из пещеры на открытый воздух, доберемся до места, где есть покрытие мобильной связи, я наберу один номерок и дам тебе поболтать со своей дочуркой. Позже, если ты продолжишь упираться, на тот же телефон поступит фотография, на которой твоей девочке отрезают пальчик. И так далее – до победного конца. Так будет повторяться до тех пор, пока ты не активируешь Звено и не укажешь месторасположение вражеских Звеньев.

– Ну ты и гондон, полковник, – сплюнул Антон.

Он понял, что проиграл. Даже отцовский обрез – невероятно тяжелая двустволка, осмотрительно перекочевавшая из-под дивана за пояс под рубашку сзади, не могла выручить Аркудова. Слишком большая вероятность, что дочку убьют, даже если он сейчас прострелит полковнику башку.

Антон шагнул обратно. Если забыть о том, что сейчас произойдет, то не все так страшно. Ну, не было другого выбора, господа. Меня заставили…

Звену разрешается активировать режим «забор т-энергии»?

Тяжелое черное облако, видимое только избранным, разрасталось над Карпатами. Невидимые щупальца стремились в разные стороны – к деревням и городкам на склонах. Чтобы прикоснуться, схватить упругими когтями за грудь, сдавить, раздирая сердце, впиваясь тысячами иголок в человеческий мозг, прокатиться под кожей обжигающей болью. Долгий протяжный стон, оскаленные смертью лица… Горячая волна хищной т-энергии захлестнула Антона с головой.

Он закричал, не слыша себя. Свалился на металлический пол, хрипя и захлебываясь слюной. Горя от стыда, понимая, что получает невиданное доселе удовольствие. Смерть катилась бурлящими волнами, превращая успешного ученого, отца, мужчину, доброго, хотя и немного эксцентричного человека во что-то, чему прежний Антон даже не подал бы руки.

Энергия хлестала через край, насыщая Звено.

За прозрачной стеной корчился в восторге полковник. Закатившиеся глаза смотрели вверх – туда, где за толщей камня и воздуха в пространстве Солнечной системы двигалась темная масса.

Полковник прошептал, скрипя зубами в экстазе, и Антон его услышал:

– Ну идите к нам, гниды! В этот раз мы не проиграем. Мы разорвем вас в клочья и выпьем вашу кровь…

23-й истребительский авиаполк военно-воздушных сил Российской Федерации г. Комсомольск-на-Амуре

20 декабря 2012

В привычном завывании сирен теперь ощущались незнакомые нотки. Предчувствие беды? Опасность? Или все, как обычно – очередная «пустышка», ложная тревога, из-за дрянного настроения превратившаяся в беспокойный комок в груди.

Кажется, сколько раз за свою жизнь срывался с постели и бежал, сосредоточенный, чтобы не споткнуться, по бетонному полу. Сколько было этих боевых дежурств – с таким же ревом сирены, суматошным гамом и топотом множества армейских ботинок. Должно бы приесться. Шум тревоги стал чем-то вроде успокаивающего фона. Орет – значит надо, значит пора исполнять свой долг. Недаром, значит, получил вчера офицерский полетный паек, нынче придется его отработать.