Почти карнавальная история - Марина Порошина

– Ты о чем думаешь? – осторожно спросил муж.

– Думаю, во сколько ты теперь приходишь домой, – честно сообщила Ирина.

– Где-то к десяти, а что? – удивился он.

– Ничего. Так просто.

– А… – догадался Валентин. – Ты про это. Да нет, работаю просто. Решения отписываю. Потом дела на завтра просматриваю. Потом чай пью. В окно смотрю. На часы. Или на рыбок в компьютере, плавают вокруг кораллового рифа, как в Египте. Помнишь?

– Не помню, – отказалась Ирина. – Забыла.

И Валентин понял, что разговора, на который он рассчитывал и к которому готовился, сто раз обдумывая, что он скажет и что она ответит, проговаривая про себя возможные реплики и повороты, – этого разговора и сегодня не будет. Значит, ему предстоит сбивчивый, виноватый, унизительный монолог. Ничего, он готов и к такому повороту. Он будет просить и умолять, он расскажет о том, что пережил и передумал за эти месяцы, как он изменился. Он объяснит, что там у него нет дома, он приезжает с работы не домой, а как он для себя определил, «на Химмаш». И эта измотавшая его многомесячная ссылка хуже любого наказания. Он должен, он обязан ее убедить, у него просто нет другого выхода, потому что так существовать он больше не может, у него нет сил. А момент выбран правильно: Юлька уехала, Ирина осталась одна, и с этим удвоившимся одиночеством ей будет трудно справиться.

«Фиат» как будто на автопилоте, независимо от водителя, ловко вписался в привычный «карман» у знакомого до каждой царапинки подъезда. Валентин заглушил мотор и поставил машину на ручной тормоз – была небольшая горка.

– Ты что? – с подозрением спросила Ирина. – Собираешься выходить? Я тебя не приглашала. Давай здесь поговорим, в машине.

– И подняться нельзя? – обиделся Валентин. Ему казалось, что раз уж она согласилась наконец «поговорить», то уж домой (домой!) наверняка пустит. – Я же тебя не съем.

– Не съешь, – согласилась жена. – А поговорить и тем более здесь можно. Ты о чем хотел? О разводе? О квартире?

Валентин Рудольфович помолчал, собираясь с мыслями. Время уходило месяц за месяцем, все складывалось совсем не так, как он надеялся, и сейчас все его расчеты летят к черту. Вот как отдалилась от него Ирина. Но от этого разговора слишком многое зависит.

– Ириша, мы с тобой прожили двадцать лет, – начал он медленно и убедительно. – После того, что я сделал, ты могла меня возненавидеть, могла выгнать, я все понимаю, ты права. Если бы я знал! Но разве можно вот так разом… двадцать лет жизни… У нас ведь впереди еще двадцать или тридцать. Нельзя же так, мы родные люди. Ты же меня убила… Я там дышать не могу! – вдруг закричал он и… расплакался. Он плакал неумело, на ходу вспоминая подзабытое с детства искусство, всхлипывая, шмыгая носом и размазывая слезы кулаком. Ему было стыдно, но он ничего не мог с собой поделать, не мог справиться с нервным напряжением, в котором жил последние месяцы. Валентин лег головой на руль и спрятал от Ирины лицо.

Несколько мгновений спустя он пришел в себя и прекратил позорную бабью истерику, которой сам от себя не ожидал. И понял, что жена гладит его по голове, как когда-то мама и бабушка. Этот извечный женский жест наполнил его сердце надеждой. Ирина всегда понимала его, всегда жалела и прощала. Господи, пусть и на этот раз, прошу тебя, Господи!.. Валентин искоса, снизу вверх заглянул Ирине в лицо – и почувствовал, как внутри что-то оборвалось и его заполняет противная пустота: Ирина смотрела не на него, а на желтый разлапистый лист, еще по дороге прилепившийся к ветровому стеклу, да так и приехавший с ними домой. Взгляд у нее был отсутствующий.

– Помнишь, Валь, как у Филатова: «Но точно вызов в суд или собес к стеклу прижался желтый лист осенний…» Не к месту, да?

Она помолчала. Валентин тоже молчал – это Ирина вечно интересовалась каким-то стишками, книжки приносила, кассеты и диски всякие, а он никогда не запоминал стихов, не слушал ее глупых песен, и приставучий желтый лист его не интересовал совершенно.

– Та жизнь кончилась, Валя. Не могу я тебя простить. И не должна, потому что не выйдет ничего. Я уже полпути прошла. Мне тоже трудно. Очень. А теперь и Юлька уехала.

Валентин дернулся, намереваясь что-то сказать, но добился только того, что она убрала руку с его головы, и ему пришлось выпрямиться. Тогда, боясь смотреть на Ирину, он тоже уставился на желтый, загибавшийся от ветра, упрямый лист, который чудом держался на стекле.

– Мне теперь везде символы видятся, вот как этот лист, – задумчиво продолжала Ирина, разговаривая как бы сама с собой. – Думаю всякую чепуху. А может, и не чепуха, может, важно все это. Недавно иду с работы, смотрю – пианино выбросили. Лежит разбитое, внутренности вывернуты, клавиши наполовину выбиты. А ведь когда-то было новенькое, покупали его, машину нанимали, тащили без лифта в квартиру, место выкраивали. Ребенок какой-нибудь учился пальчики правильно ставить, потом «Лунную сонату» играл. А теперь жизнь у пианино кончилась, и его выбросили. Обратно не соберешь, и музыки не будет. Весной еще бокал разбился из наших свадебных, помнишь? Хотела склеить – а нет, стекло тонкое. Так я все выкинула, чтоб глаза не мозолили. Надо будет – новые куплю. Вот я хожу и думаю: если разбилось – надо выбрасывать и новое покупать. Или так жить, без бокалов, без пианино. Вполне ничего, терпимо. Чинить такие вещи смысла нет. Протекать будет. Или звук не тот. И в нас с тобой смысла нет, понимаешь? И знаешь что, Валя? Раз Юлька уехала, давай квартиру разменивать. Мне одной столько не надо, а вам с Наташей жить. Будет у тебя дом.

– Слушаю тебя – будто и не ты вовсе, – хмуро удивился Валентин. – Значит, и меня на помойку? Так я понимаю?

– Да нет, Валя. Просто с тех пор, как ты… как все это случилось, у меня начался год без вранья. И у тебя тоже. Наверное, так надо. Ты потерпи.

Двадцать девятого декабря наконец началась зима, которую все уже устали ждать. Серый, уставший от слякоти город с ликованием отдавался во власть нескончаемого снегопада, становился сказочным, неузнаваемым, нарядным, как на рождественской открытке. Еще с утра женщины надели шубки, мужчины поменяли резину на шипованную. На площади перед мэрией ударными темпами достраивали елочный городок, который две предыдущие недели тихо таял и портил настроение городским властям и прохожим. А сегодня настроение у всех было приподнятое. У всех, кроме Ирины, у которой именно двадцать девятого декабря, как на грех, были сугубо личные причины для меланхолии.

Как раз для поднятия настроения Ирина и отправилась после работы в баню. Только, в отличие от героев «Иронии судьбы», ей пришлось это сделать в гордом одиночестве. После Юлькиного отъезда ее притащила сюда Рита, спасая от тоски и самоедства. Сама потом ходить перестала, закрутившись в делах, а у Ирины никаких дел не было, и она втянулась.