Осенняя рапсодия - Вера Колочкова

– Как? Как – ушел? Куда – ушел?

– К другой женщине. Вернее, к девушке. Молодой и красивой. Настей зовут.

– К какой Насте? Не знаю я никакую Настю! Марина, ты в своем уме? Что ты несешь?

– Я не несу. Отныне я ничего больше не несу. Яйца кончились. И курица во мне кончилась.

– Боже, какое хамство… Но я все равно ничего не поняла! Он что, тебя бросил?

– Ага! Бросил! Правильно!

– Странно… Странно все это… А почему у тебя голос тогда такой?

– А какой у меня голос?

– Ну… Ты будто радуешься этому обстоятельству…

– А вам бы хотелось, чтоб я в трубку плакала? Вы же сами меня учили – нельзя демонстрировать свои низменные чувства.

– Но я не то имела в виду… Марина, ты же знаешь, что я имела в виду, когда говорила о чувствах…

От ноток растерянности, прозвучавших в голосе свекрови, холодный пыл вдруг приутих и захотелось побыстрее свернуть этот никчемный разговор. Не дай бог, разнесет ее сейчас на ссору. Зачем? Какой бы ни была Вероника Андреевна свекровью стервозной, а Машке-то она бабушкой навсегда останется. Так что – стоп. Хватит с нее и этого.

– Ладно, Вероника Андреевна. Давайте закончим этот разговор. У меня только просьба одна к вам – Машке пока ничего не говорите, если она вам позвонит, ладно? Пусть отдыхает спокойно.

– Да… Да, конечно, я ей не скажу… Но все-таки – как же так, Марина?

– Все доброго, Вероника Андреевна.

– Погоди! Погоди, не клади трубку! Скажи мне хотя бы – кто она, эта девушка? Где она живет? У нее что, своя квартира есть?

– Простите, но таких подробностей я не знаю.

– Да, тебе хорошо говорить… – задумчиво произнесла свекровь, будто обвиняя ее в наличии собственной квартиры, вот этой самой, трехкомнатной, которая перешла к ней по наследству от бабушки еще до замужества и в которой тихо и мирно проживал ее сын, будучи законным Марининым супругом.

– Да. Хорошо. Мне очень хорошо. Мне, знаете ли, очень даже замечательно.

– Марина! Марина… Ты знай, я всегда считала тебя порядочной женщиной и хорошей женой моему Олегу… Мне жаль, что так получилось! Но, может…

– Всего доброго, Вероника Андреевна. До свидания.

Она поспешно нажала на кнопку отбоя, будто испугавшись добрых свекровкиных слов напоследок. Ну их, эти слова. Не дай бог, расплачется. Но грустное настроение тут же ушло само собой – от вида аппетитно прожаренного мяса, от появившейся на столе запотевшей бутылки мартини, от ярких мужских глаз в густых ресницах. Каждая ресничка будто сама по себе, блестит толсто и красиво. Чудная картинка. Чудные каникулы. Чудная таблетка анальгина – сладкая пилюля. Надо все это съесть. Сделать запас на хоть и отсроченное, но наверняка тяжкое женское одиночество. Чего уж там до него и осталось – июль быстро пройдет, в августе Машка приедет…

– Нет, я не понимаю, не понимаю тебя, Настя! Чего ты заталдычила одно и то же? Не соображаешь даже, о чем говоришь!

Ира снова забегала по маленькой комнате, красиво разворачиваясь от двери, как разворачиваются модели на подиуме – сначала резко дергают бедром, а потом вслед за ним, чуть опаздывая, изогнутым назад корпусом. Приехала она к ним субботним утром, не дав толком проснуться. Олег и не ожидал от нее такой прыти, хотя в пятницу сам позвонил ей в конце рабочего дня и просил воздействовать на дочь материнскими воспитательными методами – Настя таки уперлась на своем. То есть или молчала грустно, или действительно талдычила о Лизином бедственном якобы положении, проговаривала без конца ужасные сюжеты: то Лиза у нее из дома сбежала, то погибает в гладе и хладе, то бита смертным боем. Ничего на нее не действовало, уж как он ни ухищрялся, чтоб отвлечь ее от грустных мыслей. Вот, например, даже Ире пришлось звонить. Хотя зря он ей позвонил, наверное. Совсем ему не нравилось, какую Ира позицию в этой истории заняла. Получалось, будто бы он, Олег, с нею как бы объединился в понимании ситуации и находится на одной стороне баррикад, а бедная, загнанная в угол Настюша – на другой. И вроде как Настюша в их тандеме сбоку припеку оказалась. А они над ней главные, мудрые и старшие. Ира даже взглядывала на него как-то по-особенному, будто приглашая посочувствовать ей, практичной и умной. А Настю осудить, как последнюю дурочку. Странная женщина. Вроде мать… Впрочем, ничего странного тут и нет, пожалуй. Если посмотреть на их отношения повнимательнее.

Он давно уже приметил, что Ира очень похожа на его маму. Нет, не внешне. Внешнего сходства как раз и не было. Просто звучали у Иры в голосе те же самые авторитарные нотки. Даже когда она ласково говорила, все равно звучали. И не нотки даже, а мощная энергия авторитарности так и перла из этой хрупкой и милой женщины и парализовала собеседника от пяток до макушки. Сама в себе она этой энергии конечно же не ощущала. Ну точно как его мать! Вот скажи ей сейчас, что она своей неощутимой практически властностью на дочку давит, она и не поверит. Обидится. Рассердится. Что вы, как же, она ж дочку любит, она ж исключительно ей добра желает. Знаем, проходили. Но и Настя матери тоже не уступает! Молодец. А вот он в свое время сразу белый флаг выкидывал, разрешал маме поизгаляться в своей авторитарности столько, сколько ей потребно было.

– …Нет, Настя, ты все-таки меня не понимаешь… Поверь, мне очень жаль, что так получилось! Ты же знаешь, как я Катюшу любила! Но у нас не оставалось с тобой другого выхода… Ты не справилась бы с Лизой, Настя! Что значит «удочерю»? Во-первых, тебе этого никто не позволит по возрасту, а во-вторых… Во-вторых, ты действительно с ней не справишься! Она очень балованная, очень капризная девочка, и…

– Она не балованная, мам. И не капризная. Она обыкновенный детсадовский ребенок.

– Ну что ты мне рассказываешь, Насть? Что я, не помню этого ребенка? Она не знает вообще никакого послушания! Да она же всех нас через неделю на уши поставит!

– Мам… Послушай меня, пожалуйста! – тихо, но решительно перебила мать Настя.

– Да не хочу я тебя слушать! Это ты меня должна слушать, а не я тебя! Я мать, я дело говорю! Выбрось эту дурацкую мысль из головы! Ну посмотри на себя в зеркало – какая из тебя воспитательница? Девчонка тебе на голову сядет, ты взвоешь, а потом куда? Потом ко мне прибежишь?

– Не прибегу! Не прибегу, мам! И не сядет она мне на голову. Она нормальный совершенно ребенок…

– Нет, не нормальный!

– Нет, нормальный, нормальный! – звонким и слезным, сорвавшимся от отчаяния голоском выкрикнула Настя и закрыла на секунду лицо руками. Но не заплакала, а тут же отняла ладошки от лица, снова затараторила на той же слезной высокой ноте: – Это я у тебя все по струночке ходила, слова тебе против сказать боялась… Еще бы! Мама – такой авторитет! Что мама сказала, то и правильно. А чтоб уж посвоевольничать по-детски – этого ни-ни. А так иногда хотелось посвоевольничать, хоть чуточку… Но я не могла, не смела! Как же я могла… Я не должна была маме и без того трудную жизнь портить…