Невидимка с Фэрриерс-лейн - Энн Перри

Девлин О’Нил стоял у окна и обернулся к Питту, услышав стук открываемой двери. Он был хрупкого сложения, пожалуй, чуть-чуть выше среднего роста, неброско, но очень богато одет – в клетчатый пиджак из прекрасной шерстяной ткани и свежую рубашку из дорогого египетского хлопка. Его ботинки стоили столько, что хватило бы на пропитание бедной семье в течение целой недели. О’Нил был темноглаз и темноволос, в его глазах мелькали искорки юмора, и он явно обладал развитым воображением, хотя в данный момент имел сосредоточенный вид.

– Ваше имя Питт, не так ли? Гвинет сказала, что вы пришли по поводу чьей-то смерти. Это так?

– Да, мистер О’Нил. По поводу смерти судьи Стаффорда. На прошлой неделе он внезапно умер в театре во время спектакля. Полагаю, вам об этом уже известно.

– Хм… не стал бы этого утверждать. Правда, что-то такое я читал в газетах… Очень огорчен, конечно, однако я не был знаком с этим человеком. – Он говорил с легким певучим акцентом, но Питт никак не мог понять каким.

– Но вы встречались с ним в день его смерти, – заметил инспектор.

О’Нил смутился, но не отвел взгляда.

– Да, действительно, но он приходил ко мне по поводу… можно назвать это делом. Прежде я никогда с ним не встречался, и потом также никогда не видел, – он еле заметно улыбнулся, – так что в любом случае его нельзя было назвать моим другом, мистер Питт.

Томас наконец определил акцент. Графство Антрим [5].

– Извините, если я дал неточную информацию вашей горничной, – тоже улыбнулся Питт, – я только имел в виду, что вы, возможно, располагаете нужной мне информацией.

О’Нил удивленно вскинул брови.

– Но он не обсуждал со мной состояние своего здоровья! И, должен сказать, выглядел очень хорошо. Конечно, не как молодой человек – смею полагать, в нем было фунта два лишнего веса, – но это ему, по-видимому, нисколько не вредило.

– А о чем он с вами разговаривал, мистер О’Нил?

Хозяин дома заколебался, но постепенно черты его лица разгладились, и он уже не скрывал, что расспросы его явно забавляют. Он отошел от окна и с любопытством взглянул на инспектора.

– Полагаю, вы уже знаете о чем, мистер Питт, потому что иначе вас здесь не было бы. Кажется, его все еще интересовала смерть бедняги Кингсли Блейна, случившаяся пять лет назад. Не могу сказать, по какой причине; разве что эта несчастная женщина, мисс Маколи, упорно не желает забыть о деле и, смею предположить, что мистер Стаффорд желал положить конец пересудам и кривотолкам раз и навсегда. Пусть мертвые хоронят своих мертвецов [6], и так далее, что говорят в подобных случаях, – вы согласны?

– Он сказал вам именно это?

– Ну, он не говорил столь пространно, как я, вы же понимаете.

О’Нил прошелся по комнате; в непринужденности его поведения сквозила уверенность в своей правоте. Он присел на ручку одного из больших кресел и посмотрел на Питта с интересом и уважением.

– Конечно, он расспрашивал меня обо всем. И я сказал ему то же, что говорил полиции и на суде пять лет назад. Больше я ничего не могу сказать на этот счет, – и взмахом руки он пригласил инспектора сесть. – Он был очень вежлив и очень любезен, но не объяснил, почему спрашивает обо всем этом. Впрочем, джентльмены его общественного положения и не должны вести себя доверительно с нами, рядовыми гражданами.

Он улыбался, но Питту показалось, что О’Нил беспокоится и недоумевает, почему то прошлое дело всплыло вновь. Ведь это ничего никому не даст – только всколыхнет прежнюю боль. Если Стаффорд пытался навсегда похоронить это дело, ему не помешало бы сказать об этом ему, О’Нилу. Однако если судья собирался возобновить слушания, он вполне мог не хотеть предупреждать кого-либо об этом заранее.

– Вас не затруднит сообщить мне, что именно он сказал вам, мистер О’Нил? – Питт наконец сел.

– У меня, разумеется, нет причин скрывать это от вас, сэр. – Несмотря на свою показную беспечность, О’Нил внимательно вглядывался в лицо инспектора. – Но если бы вы сказали, почему вас это интересует, я был бы премного благодарен.

– Разумеется. – Питт положил ногу на ногу и улыбнулся, глядя О’Нилу прямо в глаза. – Вечером того же дня мистер Стаффорд был убит.

– Боже милостивый! Убит?! Что вы говорите…

Если О’Нил разыгрывал удивление, то он был превосходным актером.

– Да, весьма прискорбно, – ответил Питт. – И убили его в театре.

– Действительно… А ведь он судья самого высокого ранга и так далее. Какой же негодяй мог убить судью, тем более такого пожилого человека – во всяком случае, с нашей точки зрения? – О’Нил скорчил гримасу. – Значит, на него напали с целью ограбления?

– Нет, его отравили.

– Отравили? – Он еще шире распахнул глаза. – Клянусь всеми святыми, какая странность, какой абсурд! Но почему его отравили? В связи с каким-нибудь делом, которое он расследовал, как вы думаете?

– Не знаю, мистер О’Нил. Это одна из причин, почему мне хотелось бы узнать, что он сказал вам тогда днем.

О’Нил все так же прямо, неотрывно смотрел на Томаса. Он гораздо лучше владел мимикой своего интеллигентного живого лица, чем Питт мог предположить. Несмотря на природное, несколько простецкое обаяние, это лицо никак нельзя было назвать простодушным.

– Ну конечно, вам хочется, – ответил он с готовностью. – И мне бы хотелось на вашем месте. Буду счастлив услужить вам, мистер Питт, – О’Нил едва заметно переменил позу. – Ну, сначала он спросил, могу ли я припомнить ту ночь, когда был убит Кингсли Блейн. Это, конечно, последовало после обычного обмена любезностями. На что я ответил, что, несомненно, помню, и очень хорошо – как будто я мог все это забыть, даже если бы очень постарался… Затем он попросил рассказать ему об этом, что я и сделал.

– А вы не могли бы и мне об этом рассказать, мистер О’Нил? – перебил его Питт.

– Если хотите… Ну, все случилось в начале осени, но вы, полагаю, об этом знаете. Мы с Кингсли решили пойти в театр, – он выразительно пожал плечами и развел руками, ладонями вверх, словно извинялся за легкомыслие. – Он был женатый человек, но у него ветер гулял в голове. Блейн был очень пылко влюблен в актрису Тамар Маколи и после спектакля собирался пройти к ней за кулисы. Он приготовил для нее подарок и, разумеется, предполагал, что она должным образом его отблагодарит.

– А что это было?

– Ожерелье. Неужели вы не знали об этом? – удивился О’Нил. – Нет, конечно, знали! Да, очень красивое ожерелье. Оно принадлежало его теще, да упокоит Господь ее душу, и Кингсли, разумеется, не должен был ни под каким видом дарить его посторонней женщине. Однако мы все иногда делаем глупости. Бедняга уже умер и ответил за свои прегрешения. – О’Нил прервал рассказ.

– Да, это так, – произнес Томас, давая понять, что внимательно слушает.

– Но затем у нас с ним возникло нечто вроде размолвки – ничего особенного, как вы понимаете, просто небольшая перебранка после стычки. – О’Нил усмехнулся. – Небольшой раунд благородного искусства боксирования, так бы я назвал это в угоду вам, мистер Питт. Мы поспорили на то, кто одержит верх, заключили пари, и он отказался платить причитающиеся мне деньги.

О’Нил с сожалением выпятил нижнюю губу.

– Я ушел из театра в некотором раздражении и отправился в дом удовольствий, – он откровенно улыбнулся, пытаясь скрыть возможную неловкость, – а Кингсли остался у Тамар Маколи и покинул ее очень поздно, как я понимаю. По крайней мере, так засвидетельствовал швейцар. Как раз в этот момент бедняга Блейн получил сообщение о том, что я жду встречи с ним в игорном клубе, в который мы оба в те дни частенько заглядывали. Чтобы попасть туда, ему надо было пройти Фэрриерс-лейн, но мы все знаем, что там с ним случилось.

– Сообщение было устное или письменное?

– О, конечно, устное, все передали на словах.

– И вы после театра больше не видели мистера Блейна?

– Нет, живым я этого несчастного больше не видел.

– Это все, о чем вас спрашивал судья?

– Судья? – О’Нил широко раскрыл глаза. – О, вы имеете в виду беднягу мистера Стаффорда? Да, наверное. Честно говоря, мне показалось, что, расспрашивая, он понапрасну тратит время. Дело окончено и закрыто. Был вынесен приговор, и ни у кого не возникало сомнения в его справедливости. Полиция нашла действительного виновника. Этот чертов парень не пожалел свою голову и отправился в небытие. – И с легкой гримасой добавил: – Он, знаете ли, был не христианин. Разные представления о том, что справедливо и что нет, смею предположить. Его повесили, другого выбора у них не было. Свидетельства были исчерпывающе доказательны. Может быть, мистер Стаффорд именно это и собирался сделать – доказать справедливость приговора, и так неопровержимо, чтобы сама мисс Маколи убедилась в этом и перестала надоедать людям.