Антология Сатиры и Юмора России XX века. Том 46. Александр Иванов - Александр Александрович Иванов

(Илья ФОНЯКОВ)

Парк пел и плакал на ветру

До полшестого.

Хватились в доме поутру:

Нет Льва Толстого.

Куда ж девался Лев Толстой?

Ведь не иголка…

Ведь как-никак — «Война и мир»

И «Воскресенье»…

___

Парк пел и плакал на ветру.

Выл бестолково.

Хватились в доме поутру:

Нет Фонякова!

В саду следы от башмаков…

Стол, кресло, полка.

Куда ж девался Фоняков

Ведь не иголка.

Вот приготовлена еда,

И стынет кофе.

Неужто сгинул навсегда,

Как на Голгофе?!

Все в панике, кричат: «Эге!»

 Ворон пугают.

Ведь как-никак спецкор «ЛГ»,

Стихи слагает!

Неужто вышел просто так

И не вернется?

Ведь он писатель как-никак.

Он издается!

Ушел, быть может, как Толстой,

Судьбу почуяв?

Ведь как-никак не Островой,

Не Феликс Чуев!

И только дворник дед Егор

Стоит, смеется:

— Да просто вышел он во двор.

Сейчас вернется…

Разговор знатоков (Яков ХЕЛЕМСКИЙ)

«Боржоми» лучше пить в Боржоми

и «Ашахени» — в Ашахени.

Пленяет вас в открытом доме

Первоисточника вкушенье.

___

— Скажу как можно откровенней,

Мне с каждым годом все яснее,

«Бордо» в Бордо куда отменней,

А «Херес» в Хересе вкуснее.

— Отведав несравненной влаги.

Познавши истину в стакане,

«Малагу» лучше пить в Малаге,

Как и «Шампанское» в Шампани.

— «Кагор» в Кагоре лучше вдвое!

— «Токай» в Токае свалит черта!..

Так мило рассуждали двое

В квартире у Аэропорта.

Мужчина и женщина (Дмитрий ХОЛЕНДРО)

Галя была маленькая, все у нее было маленькое, и даже рассказ о ней получился маленький.

Работала она завклубом. Клуб сельский, маленький, село маленькое, и даже море из маленького окошка казалось маленьким.

Влюбился в нее местный бандит Коля Бряк, большой, все у него было большое, большой он был дурак, и чувство его к Гале было большим и чистым.

Большими пальцами он терзал балалайку, вздыхал, изредка избивал односельчан, читал Агату Кристи.

А Галя плакала, не зная, как написать отцу. Ведь он старенький, седенький, и сердце у него было слабенькое. И он ее любил.

— Коля, — говорила она.

— Нельзя? — спрашивал он и, легонько размахнувшись, бросал в море эвкалипты.

— Ну почему я такая маленькая и глупенькая? — плакала Галя.

И рассказ маленький, тепленький такой, но все равно, как ни крути, художественное произведение…

Вчерашний день (Евгений ХРАМОВ)

Золотились луковицы храмов,

Вышел я, Евгений Львович Храмов,

И собою солнца диск затмил.

Я царю сказал: «Посторонитесь…»

Все вокруг шептались: «Что за витязь?

Как красив он, смел, умен и мил!»

Кубок опрокинув без закуски.

Говорил я только по-французски,

В золотой затянут был мундир.

Треуголку снял Наполеошка

И сказал, грассируя немножко:

«Ша, французы, это — командир!»

Я в салоне сел к роялю «Беккер»,

Несравненный Вилли Кюхельбекер,

Рдея от смущенья, подошел.

Говорить хотел, но не решался,

А потом и вообще смешался,

Высморкался, хмыкнул и ушел…

,…В этом месте разлепил я веки,

Жаль, что я живу в двадцатом веке

И былого не вернуть, хоть плачь…

Ничего со мною не случилось.

Это мне с похмелья все приснилось,

Я очкарик, рохля и трепач.

Лирика с изюминкой (Владимир ЦЫБИН)

Я слышу, как под кофточкой иглятся

соски твои — брусничники мои,

ты властна надо мною и не властна,

и вновь сухи раскосинки твои…

___

Ты вся была с какой-то чертовщинкой,

с пленительной смешинкой на губах,

с доверчинкой до всхлипинки, с хитринкой,

с призывной загогулинкой в ногах.

Ты вся с такой изюминкой, с грустинкой,

с лукавинкой в раскосинках сухих,

что сам собою нежный стих с лиринкой

слагаться стал в извилинках моих.

Особинкой твоей я любовался,

вникал во все изгибинки твои,

когда же до брусничинок добрался,

взыграли враз все чувствинки мои.

Писал я с безрассудинкой поэта,

возникла опасенка уж потом —

вдруг скажут мне: не клюквинка ли это

с изрядною развесинкой притом?..

Серебряно сердце (Владимир ЧИВИЛИХИН)

Удивительный человек Алексей Шерешперников!

Кряжистый, поперек себя ширше. Хотя и не чалдон, а к Сибири прикипел, в урманах спал, пихтой укрывался.

Образованный, даже таблицу умножения чуть ли не наизусть помнил.

Одно слово — изыскатель.

Еще со студенческой скамьи умных разговоров не переваривал. Когда затевался разговор о любви там или о княжестве Монако, молча поворачивался и уходил в спортзал. Брал пару двухпудовой и в окно к спорщикам… Кровь молодая, горячая.

Молчун. Безответный, слова не вытянешь. Но смеяться любил смачно, заразительно, без причины. И пел.

Жену свою видел два раза. Любил крепко.

А интеллигентной пижонинки не терпел.

Слов на ветер не бросал. Да и знал их не много: от силы тридцать пять — сорок, в том числе «однако».

Зато работник был замечательный, золотая голова, серебряное сердце, медные волосы, железные кулаки.

Однажды на него напал медведь. На крик медведя сбежались люди из соседних партий. Прибежали, видят — мокрое место, а Шерешперников сидит и плачет.

Как-то доверил студенту-практиканту сопку взорвать. Динамит из Новосибирска самолетом доставили. А сам на ту сопку спать лег, умаялся за день, забыл… Под Абаканом дело было. Очнулся в Переделкино. Ну, раз такое дело, в Москву съездил. Не понравилось. Квартиры отдельные, спать на кровати, сидеть на диване, если что — санузел. Махнул рукой и махнул назад. А студенту тому только и сказал, усмехнувшись:

— Теодолит твою в кедрач!

Сколько трасс проложил он по Сибири, сколько начальников обложил по России-матушке, о том одни кержаки знают.

Шайтан, однако, мужик!

Величальная (Феликс ЧУЕВ)

Каким здоровьем нужно обладать,

чтоб быть на свете русским человеком!

Какую ж нужно силушку иметь,

чтоб всю отдать

и стать еще сильнее!

___