Ангелов в Голливуде не бывает - Валерия Вербинина

– Пользуемся приборами по возможности бесшумно! – объявил Уэйман актерам и повернулся к реквизиторам. – Просьба подготовить декорацию для второго дубля. Да, и скатерть тоже замените! – Он подошел к Дорсету. – Отлично сыграно, Макс… Можно только тебя попросить фразу «Что, тебя опять потянуло в театр?» произносить попрохладнее? С меньшей издевкой, так сказать… Все-таки твой герой джентльмен, он не станет насмехаться над своей женой.

– Знавал я джентльменов, которые в подпитии били своих жен, и даже ногами, – усмехнулся актер. – Но если уж ты так считаешь…

Во время второго дубля кто-то из стоящих на лесах возле прожекторов чихнул, что вызвало взрыв негодования у режиссера. Съемку остановили и стали снимать третий дубль, а за ним четвертый. В перерыве в павильон заглянул Берман.

– Как дела? Укладываетесь в график? – спросил он у режиссера.

– Если повезет, закончим сегодня в девять, – буркнул тот.

Наконец эпизод с Дорсетом был отснят, и Уэйман отпустил актера. Настал мой черед.

Майру переодели в другое платье, а моим гримом режиссер остался недоволен и велел его переделать.

– Не надо такой яркой помады, – сказал он. – Немного посветлее, чем у Майры, будет в самый раз. Почему не приклеили накладные ресницы? Приклейте, если они не кончились. Так, повернитесь-ка, мисс… Поправьте манжету… да, теперь хорошо. – Он критически оглядел меня. – Главное, будьте естественны. Оставайтесь собой, журналисткой, которая пришла брать интервью у актрисы, и все будет хорошо.

Но я все же нервничала – от непривычки, от того, что в павильоне было душно, и оттого, что съемочный процесс казался бесконечным. Единственный эпизод, который мне предстояло сыграть, в действительности снимался как последовательность общих и крупных планов. Режиссер объяснил, что именно и как я должна делать, упирая на то, что я ни в коем случае не должна смотреть в камеру, а только на Майру. На репетиции Тед сначала попросил меня говорить громче, а потом сказал, что ему надо передвинуть микрофон, потому что меня все равно слышно плохо.

– Установи его, где тебе надо, – сказал Уэйман.

Начались манипуляции с микрофоном.

– Проверка микрофона: один, два, три, четыре. Один, два, три, четыре, – бодро проговорил ассистент звукооператора, стоя в декорации.

– Теперь со звуком все в порядке, – объявил Тед.

– Все по местам! Двадцать седьмая сцена! Репетиция!

– Тишина! – заверещал помощник режиссера и засвистел в свисток.

…И все из-за меня, журналистки по имени Хелен, которая…

Майра Хоуп входила в комнату, и мы играли наш эпизод. Я вставала ей навстречу, потом мы садились, я задавала вопросы, она отвечала. Потом я уходила.

Оказалось, что все дело исключительно в навыке. Я ни разу не забыла свой текст, ни разу не ошиблась. Я помнила все указания режиссера, куда смотреть и в какой момент улыбаться. Я почти забыла про нестерпимую духоту в павильоне, про пот, который катился у меня под одеждой, про скомканную бумагу в туфлях, которые были мне велики. Я была другая, не я, и я наслаждалась этим новым, совершенно восхитительным ощущением.

– Хорошо, – отрывисто сказал Уэйман. – У вас неплохо выходит, мисс. Пять минут на поправку грима, и начинаем съемку.

И вскоре я услышала заветные слова:

– Хлопушка! Камера! Отметьте дубль! Начали!

Я сыграла четыре дубля. Потом камеру переставили, и началась съемка крупных планов Майры. В восьмом часу режиссер отпустил ее и стал снимать мои крупные планы. Тут уже надо было забыть о правиле «не говори в камеру», потому что именно это от меня и требовалось.

– Снято! – в очередной раз прокричал режиссер. – Тед, что со звуком?

– Звук в норме.

– Гасите свет! – распорядился Уэйман, обращаясь к осветителям. – На сегодня все.

Поначалу я даже не поняла, о чем это он.

– Вы хотите сказать, что моя сцена…

– Съемка вашей сцены окончена. Если вдруг вы нам понадобитесь, Айрин вас найдет, но я думаю, что все в порядке. Если хотите узнать, когда получите деньги, обращайтесь к ней. У вас ведь контракт на неделю? Ну так через неделю вам все и выплатят.

Прожектора гасли один за другим, на лицах работников я видела оживление и радость оттого, что этот утомительно долгий день наконец закончился. В гримерке я смыла грим и переоделась в свою одежду. Я снова стала собой, и мне уже не надо было никого изображать; но, вернувшись домой, я поняла, что мне уже не хватает быть только Татьяной Коротич. Я была безнадежно отравлена кино.

21

Я написала заметку о съемках, которую от меня потребовали в редакции, но ее не приняли. От меня, как я понимаю, ждали откровений – например, что ест в перерывах между дублями Майра Хоуп и не крутит ли она роман с кем-нибудь из актеров – а я просто описала, что происходит за кулисами и как тяжело идет съемка даже самого незначительного, казалось бы, эпизода. Когда вышло интервью Майры, которое я брала, я была уязвлена, увидев под ним подпись одного Фрэнка Гормана. Конечно, он согласовывал вопросы, но на студию ездила все-таки я, и я решила потребовать объяснений. Фрэнк отшутился, сказав, что произошла обычная ошибка, но в газете все всегда становится известно, и я узнала, что он попросил редактора убрать мое имя из интервью.

– Чему ты удивляешься? – спросил Роджер. – Фрэнк из тех людей, которые идут по головам.

– Вряд ли он далеко дойдет, – буркнула я.

Не исключено, что, если бы мою заметку приняли, а под интервью стояла бы и моя подпись, я бы пошла по репортерской стезе и перестала думать о кино. Если бы я могла выбирать, я бы вообще предпочла стать писателем, но мне приходилось считаться с обстоятельствами. Через несколько дней я съездила на студию, получила чек на сто сорок долларов и вдобавок – рекомендательное письмо от Айрин к одному из менеджеров актерского бюро. По ее словам, я вышла на экране удачно, и мне стоило подумать о том, чтобы двигаться и дальше в этом направлении.

Однако я не успела воспользоваться письмом Айрин, потому что по некоторым признакам определила, что жду ребенка, и мои мысли приняли совершенно иное направление. Я была уверена, что Тони меня любит и что у нас произойдет то же, что и у Винса с Лучией, которые тоже начали жить вместе до свадьбы. Будущее, таким образом, меня не пугало и не смущало – ровно до того момента, когда я приехала в притон, который содержал Анджело Торре, и совершенно классически застукала своего любовника в постели с одной из танцовщиц, на которой из одежды оставалась только диадема из перьев.

Увидев меня, Тони покраснел, но все-таки слез с красавицы, которая заметалась, завернулась в покрывало, прихватила свою одежду и скрылась за дверью.

– А мы тебя не ждали, – беззаботно объявил он, натягивая штаны. – Скандалить будешь?

– Не знаю, – честно ответила я. – Нет, наверное. – И, подумав, добавила: – Что это изменит?

…Черт, ведь предупреждали же меня, что не стоит с ним связываться. Много раз предупреждали, и люди, знавшие его куда дольше меня.

– Ты ведь не первый раз мне изменяешь, верно? – внезапно спросила я.

– Ну а чего ты хотела? – неожиданно разозлился он. – Кто мне сказал, что я даже поцелуя твоего не достоин, а?

– Когда я это говорила? – искренне удивилась я.

– Говорила, – мстительно бросил Тони. – Когда поцеловала Рэя за то, что он починил тебе машину и денег не взял.

Ах ты мелочный гаденыш. Я уже и забыла, когда это случилось, а Тони, оказывается, все помнил.

– Ты поэтому меня в постель затащил? – спросила я.

– Кто кого затащил, еще вопрос, – ухмыльнулся он. – Тебе же было все равно: что Джонни, что я.

Он все-таки сумел меня разозлить. Я подошла и со всего маху ударила его по лицу. В кино такие фокусы проходят безнаказанно, но в жизни вышло совсем иначе: Тони ударил меня в ответ, и я тотчас оказалась на полу.

– Еще раз ударишь меня – убью, – пригрозил он. – Поняла?

Не выдержав, я расплакалась. Дверь приоткрылась, в нее заглянул Лео.

– Чего тебе? – напустился на него Тони.

– Там клиент хочет расплатиться чеком за шампанское, – сказал Лео. – Бармен засомневался, потому что клиент новый. Зачем ты ее ударил?

– Не твое дело, – огрызнулся Тони. Он нахлобучил на голову шляпу, поправил пистолет и вышел. Лео подошел и помог мне подняться.

– Слушай, мне очень жаль, – проговорил он смущенно. – Я не знаю, что на него нашло. Ты в порядке?

– Нет, – сказала я, – но это не важно.

Выйдя из гадюшника, я села в свою машину и задумалась. Стоит ли отдавать человеку свое тело и часть души, чтобы в награду тебе изменяли и еще вдобавок приложили по лицу?

– Я идиотка, – произнесла я вслух. – Просто идиотка.

В последующие несколько дней я поговорила с кое-кем из знакомых женщин и, выбрав подходящего доктора, сделала аборт. Говорят, нет ничего хуже первого любовного разочарования; мне в каком-то смысле повезло, потому что по-настоящему я не была влюблена в Тони. Если бы я его любила и он бы обошелся со мной так, как обошелся, это бы разорвало мне сердце, и от отчаяния я бы выкинула что-нибудь ужасное – к примеру, убила бы себя или его. А так – мое самолюбие страдало, но сердце не было задето. Среди прочего случившееся заставило меня пересмотреть свою жизнь, и я была вынуждена признать ее неудовлетворительной. Работа машинисткой без особых перспектив, связь с мелким гангстером, завершившаяся полным фиаско, отсутствие прочных родственных и дружеских связей – нет, пора было что-то менять. В августе я наконец добралась до актерского бюро и отдала менеджеру письмо Айрин.