Трон тени - Джанго Векслер

состояла в том, что она до сих пор не достигла ни малейших успехов в порученном ей деле. В самом начале она решила день просто побродить по улицам в новом наряде, постепенно свыкаясь с тем, что его придется носить. Отчего–то ей казалось, что все встречные будут пялиться, как будто по округе разнеслась сногсшибательная новость: вон идет Винтер Игернгласс в женском платье! На самом же деле никто ее и не заметил, кроме пары уличных торговцев, при виде умытой и относительно опрятной особы женского пола решивших, что у нее водится звонкая монета.

Гулять по городским улицам, не привлекая ничьего внимания, оказалось для нее совершенно внове. Все детство, не считая нескольких смутных воспоминаний, было связано с «Тюрьмой миссис Уилмор», и больше десяти лет она провела в старом особняке, выбираясь разве что в окрестные усадьбы. Потом сбежала и оказалась в Хандаре. До начала Искупления солдаты Первого колониального имели право свободно передвигаться по Эш–Катариону, но ворданайские мундиры и чужеземный цвет кожи означали для них полную невозможность затеряться в толпе.

Все они привыкли постоянно быть на виду, и Винтер давно перестала замечать неотступное внимание окружающих, но сейчас все вдруг переменилось. Тут, в столице Вордана, она была лишь заурядной женщиной, одной из многих, возможно, не совсем обычной для здешних мест — но не более чем десятки других горожанок. Казалось, неведомый чародей одним взмахом руки сделал ее невидимой.

На второй день она наконец решилась взяться за работу. Янус снабдил ее приличной суммой, так что она сняла комнату, а затем принялась расспрашивать местных обитателей в надежде напасть на след Кожанов — бунтарской организации, к которой ей, согласно плану, предстояло примкнуть. Поиски особого успеха не принесли. Просто гуляя но улицам, она ничем не выделялась из толпы, но стоило открыть рот, и в ней неизбежно признавали чужачку, «пришлую». Не говоря уж о том, что в этих краях она не знала ни души, ее голосу недоставало местной гнусавости, да и здешний жаргон был ей незнаком настолько, что иные словечки звучали сущей тарабарщиной.

Вся эта часть города занимала примерно половину южного Вордана и носила расплывчатое название Доки. С севера ее окаймлял берег реки Вор, с юга — широкая Стенная улица, пролегавшая там, где в древности стояла городская стена. Южнее постройки тоже были, но там, по мнению большинства горожан, уже начинались Канавы, нездоровая, заболоченная местность, в сравнении с ней даже Доки выглядели вполне уютными и цивилизованными. На востоке река Вор и Стенная улица сходились у южного водосборника, образуя своего рода треугольник. На западе, впрочем, Доки постепенно редели, и жилые дома, лавки и питейные заведения перетекали в лабиринт грунтовых дорог и складов, что окружали Нижний рынок.

Эти склады были одной из трех осей, вокруг которых вращалась вся жизнь Доков. Ежедневно тысячи тонн разнообразных товаров — по большей части мясо, зерно, корма для скота и прочее продовольствие — доставлялись в город с юга, ио Зеленому тракту, и фургоны с грузами вереницей выстраивались па несколько миль по мощеной дороге, с двух сторон окруженной болотистым грунтом. Тонны других грузов — практически все, что может вместиться в корабельный трюм, в том числе шелк и кофе из Эш–Катариона, — прибывали в столицу с запада, на баржах, поднимавшихся вверх по течению от Вайена в устье реки Вор либо от городков и поселков на берегах многочисленных притоков. Другие баржи, узкие и плоскодонные, везли с востока вниз по реке сыры, камень и шерсть. Все это добро нужно было перегружать с барж в фургоны, из фургонов на баржи, с барж в склады и так далее — и значительная часть обитателей Доков зарабатывала себе на жизнь именно этим.

Осью номер два был Рыбный рынок, вплотную примыкавший к реке. Тех, кто здесь работал, легко было отличить по характерному запаху, и селились они обычно в особом месте, известном как Вонючий квартал. Каждое утро, еще до рассвета, рыбаки выкладывали на продажу дневной улов, и со всех кухонь столицы, от аристократических особняков до убогих лачуг, сюда приходили за покупками. Прибыльные (хотя и зловонные) заведения на краю площади перерабатывали рыбьи потроха и протухшие отбросы в удобрения или в корм для свиней.

В южной части Доков располагался Рынок плоти, на самом деле, как очень скоро выяснила Винтер, не имевший никакого отношения к плотским утехам. То была попросту большая площадь, куда земледельцы приезжали нанять сезонных рабочих, а потому и сам рынок, в согласии со сменой времен года, то кипел жизнью, то пустел и затихал. Сейчас, в середине лета, здесь было людно и оживленно: хозяева усадеб загодя готовились к сбору урожая. По традиции нанятому работнику выплачивали вперед недельное жалованье, и обилие молодых парней с деньгами в карманах способствовало появлению немалого количества борделей, питейных лавок и соперничавших друг с другом воровских шаек.

Все это Винтер узнала в первые же пару дней, просто бродя по улицам и присматриваясь, кто куда направляется. Не подлежало сомнению и то, что в округе есть недовольные: повсюду, куда ни глянь, виднелись плакаты и надписи на стенах, поносившие короля, Последнего Герцога, борелгаев, Истинную церковь, сборщиков налогов, банкиров и всякого, кто был облечен хоть какой–то властью. Один серьезного вида юноша вообще всучил Винтер памфлет, гласивший, что заговор с целью захвата власти в городе плетут торговцы овощами; даже она, при всей неосведомленности, посчитала это маловероятным.

И лишь одного она так и не смогла обнаружить — доказательства, что Кожаны существуют не только в воображении толпы. В грошовых листовках на каждом углу щедро описывались их подвиги: там ограбили лавку, здесь поколотили жандарма, — но точных сведений было подозрительно мало. Ни адреса, по которому собирается шайка, ни указателей с надписью: «К бунтарям и заговорщикам — сюда!» На третий день Винтер уже досадовала: о чем только думал Янус, давая ей это поручение? Она истратила уйму времени и изрядное количество денег — его денег! — в тавернах и винных лавках, вечерами напролет угощая выпивкой и настойчиво расспрашивая своих новых закадычных друзей, но, увы, ни один из них не мог сообщить ничего, кроме расплывчатых слухов.

Все же это занятие отчасти успокоило Винтер — как и мысль о том, что могло быть гораздо хуже. С той самой чудовищной ночи в древнем хандарайском храме внутри нее поселилось нечто — демон, как сочла бы церковь, но в хандарайском языке было иное слово: «наат», или «то, что читается», сущность, которую Янус назвал Инфернивором. Демон,