Трон тени - Джанго Векслер

от натуги, в попытке оттолкнуть оба лезвия Маркусу в лицо. Он был массивен и широкоплеч, и капитан очень скоро осознал, что в поединке мускулов ему не выиграть.

Тогда он отклонился вбок, отдернув саблю и предоставив противнику по инерции двигаться вперед. Бородач, однако, сумел развернуться, тесак свистнул у головы Маркуса — вот только он предугадал этот ход. Пригнувшись и описав саблей низкую дугу, изо всей силы рубанул он противника ниже колена. Бородач пронзительно завопил, заваливаясь набок. Он еще падал, когда оружие Д’Ивуара наискось, ударом вверх, раскроило ему грудь, и, рухнув замертво, застыл в растекающейся луже собственной крови.

Маркус обернулся, ища взглядом Гифорта. Голый по пояс стрелок встретил атаку лицом к лицу, перехватив шест прежде, чем вице–капитан успел взмахнуть им, и прижал Гифорта к стене. Он был так же плечист и крепок, как его уже покойный сообщник, и вице–капитан побелел от натуги, из последних сил мешая противнику вдавить шест себе в горло. Маркус бросился к ним, на бегу занеся саблю для безжалостного удара, и стрелок заметил опасность только в последний момент. Он успел обернуться — и клинок вошел в основание его шеи. Удар был так силен, что разрубил кости. Зашатавшись, стрелок попятился, сабля высвободилась — и из раны фонтаном хлынула кровь. Полуголый бандит отступил еще на шаг и с предсмертным стоном осел на пол.

Стало тихо, и Маркус услышал свое рваное учащенное дыхание. Гифорт не шевелился, зажмурившись и все так же стискивая шест. Кадык его ходил ходуном.

— Вице–капитан! — окликнул Д’Ивуар. — Вы целы?

После долгой паузы тот наконец открыл глаза и шумно выдохнул.

— Пожалуй, да, — ответил он. — Эйзен? Джонс?

— Я живой, сэр, — отозвался Эйзен. Голос его едва заметно дрожал. — Ранен в руку навылет. А вот Джонс, похоже, мертв.

Краткий осмотр показал, что он прав. Маркус попытался передвинуть дубовое чудище, придавившее Джонса, но обнаружил, что не в состоянии даже шевельнуть его. Открыв дверцу гардероба, он увидел, что громадный шкаф изнутри забит мешками кирпичей.

«Да он, верно, весит целую тонну!»

Он показал Гифорту мешки с кирпичами.

— Нас ждали, — произнес вице–капитан.

— Нас или кого–то другого, — согласился Маркус. — Быть может, наверху остался дозорный…

Они переглянулись, и каждый, не сговариваясь, представил себе одну и ту же картину: человек с заряженным пистолетом целится в лестницу, дожидаясь, когда кто–то начнет по ней подниматься. Маркус сделал глубокий вдох.

— Пойду проверю, — сказал он. — Попытайтесь пока освободить вход.

— Но, сэр…

Капитан, все так же сжав в руке окровавленную саблю, уже направлялся к лестнице. Конечно, правильнее было бы подождать, пока в дом не смогут войти остальные жандармы, — но один человек уже погиб, и ему невыносима была мысль о том, чтобы отправить другого навстречу опасности, возможно, смертельной. Он остановился у подножия лестницы и поглядел вверх. На осыпающейся штукатурке потолка плясали отблески пламени.

«Кто–то там наверху развел огонь».

Маркус помедлил, прикидывая, как действовать дальше, затем вскинул саблю и во весь дух взбежал по ступенькам, надеясь, что затаившийся стрелок — если там вообще кто–то затаился — будет застигнут врасплох и в спешке промахнется. Дощатая лестница зловеще скрипела под сапогами, но он перемахнул через последнюю ступеньку и тотчас прыгнул вбок, приземлился на корточки, уйдя с вероятной линии огня.

На втором этаже оказалась еще одна большая комната, без обстановки, если не считать трех изрядно потрепанных соломенных тюфяков. В углу над массивным чугунным котлом весело плясали блики огня. Молодой человек в потертых кожаных штанах стоял у котла и как раз бросил в огонь записную книжку в твердом переплете.

— Ни с места! — рявкнул Маркус, кидаясь к нему.

Не выказывая никаких признаков удивления, тот поднял руки и отступил. Беглый взгляд подтвердил худшие опасения Маркуса: в котле жарко пылала гора бумаг. Значит, те ублюдки внизу попросту старались выиграть время!

— Ты арестован! — Он неловко сознавал, что у жандармов наверняка есть общепринятый порядок взятия под арест, вот только сам он о нем понятия не имеет. — Руки вверх, и не вздумай наделать глупостей!

Молодой человек улыбнулся. У него было тонкое выразительное лицо с аккуратно подстриженной бородкой, но гладкими щеками. Когда он заговорил, Маркус различил в его голосе едва уловимые нотки скрипучего мурнскайского акцента.

— Ни в коем случае, — сказал молодой человек и улыбнулся чуть шире. — Рад знакомству, капитан Д’Ивуар.

Глава пятая

Винтер

Пытаясь успокоить издерганные нервы, Винтер пробовала составлять в уме список того, что выводит ее из равновесия. Толку оказалось ни на грош, но, раз начав, остановиться она уже не могла.

Первым делом и главным образом — платье (или «треклятое платье», как она мысленно его называла). С первой минуты новый наряд вызвал у нее глубочайшую неловкость, но она понадеялась, что это ненадолго и старые привычки скоро возьмут свое. С тех пор прошло два дня, и хотя Винтер уже в состоянии была пройти несколько шагов, не думая о том, что на ней надето, но стоило ей стремительно обернуться, стоило дунуть свежему ветерку — и она в панике пыталась прихлопнуть подол длинной юбки, скользнувший по ногам.

Верх был немногим лучше. Нельзя сказать, что он нарушал приличия, но короткие рукава и свободного покроя лиф внушали Винтер чувство, что она не совсем одета. Фигура ее, хоть не отличалась пышными формами, все же была безусловно женственной, и всякий раз, замечая свое отражение в какой–нибудь витрине, она подавляла настоятельную потребность прикрыться. Она почти даже с нежностью вспоминала тугую хватку нижних рубах, которые тайком ушивала, чтобы скрыть грудь. Ладно хоть шляпа есть, пускай даже это фетровая финтифлюшка с мягкими полями, а не привычное армейское кепи с жестким козырьком.

Вторым поводом для беспокойства — быть может, отчасти следствием первого — был постоянный страх, что ее вот–вот разоблачат. Винтер прожила два года в армии, в окружении мужчин, остро сознавая, что при малейшем промахе, который выдаст ее истинный пол, она попадет под арест и отправится в Вордан — и это в лучшем случае. Ходить в подобном наряде по многолюдным улицам казалось хуже, чем ходить нагишом. Она чувствовала себя бесстыднейшей шлюхой, что выставляет напоказ самое сокровенное. Очевидное безразличие людей, окружавших ее, могло в любой момент развеяться в прах, едва лишь какой–нибудь представитель власти опознает ее и призовет к ответу за совершенные преступления.

Третья и наиболее прозаическая причина нервничать