Философия Энди Уорхола - Энди Уорхол

«Откуда ты знаешь, новое оно или нет? Новое искусство уже не новое, когда оно сделано». «Да нет же, новое. Оно выглядит по-новому, так что сначала твои глаза не могут к нему привыкнуть».

Я переждал, пока ревущие машины мчались по виражу под окном. Здание тряслось. Я задумался, что же Б так долго не идет.

«Нет, – сказал я, – это не новое искусство. Сначала ты не знаешь, что это искусство новое. Ты вообще не знаешь, что это такое. Новым оно становится только лет через десять, потому что тогда оно выглядит новым».

«Так что же ново сейчас?» – спросила она. Мне ничего не приходило на ум, и я сказал, что не хочу отвечать, потому что это слишком большая ответственность. «Сейчас ново то, что было десять лет назад?» Это было довольно умно придумано. Я сказал: «М-м, может быть».

«Так говорила та лесбиянка на обеде. Она сказала, что даже очень интеллектуальные французы, которые интересуются культурой, не знают имен современных американских художников. Они только теперь узнают о Джаспере Джонсе и Раушенберге. Но вот что я хочу знать: когда говорили, как плохи твои фильмы и твое искусство, это тебя раздражало? Ты чувствовал обиду, когда открывал газеты и читал, какие плохие у тебя работы?» «Нет».

«Тебя не огорчило, когда один критик сказал, что ты не умеешь писать красками?» «Этой газеты я так и не прочел», – сказал я.

Машины опять пошли на вираж.

«Неправда! – завопила она, чудом перекрывая шум. – Я все время вижу, как ты читаешь газеты. – Она обернулась на стопки газет и журналов. – Покупаешь-то ты их достаточно». «Я смотрю картинки, вот и все».

«Прекрати. Я слышала, как ты высказывался о критических отзывах на твои работы». Ну раньше я никогда не читал газет, особенно отзывов о моей работе. Но теперь я очень внимательно читаю каждый отзыв обо всем, что я делаю – то есть обо всем, на чем стоит мое имя.

«Когда я работал сам, – объяснил я Дэмиан, – я никогда не читал ни отзывов о себе, ни моей рекламы. Но потом, когда я как бы перестал делать вещи и начал их производить, я захотел знать, что люди говорят о них, потому что в этом уже не было ничего личного. Я принял деловое решение начать читать отзывы о том, что я произвожу, потому что, как глава компании, я понимал, что мне надо думать и о других людях. Поэтому я все время думаю о том, как по-новому представ­лять интервьюерам одно и то же, и это еще одна причина, по которой я теперь читаю отзывы, – я просматриваю их, и смотрю, не говорится ли нам или о нас что-нибудь, чем мы можем воспользоваться. Например, сегодня в этой французской газете журналист назвал мой звукозаписывающий аппарат таким красивым словом – magnetophone.

Я подошел к стопке газет и нашел статью, о которой говорил: «Правда, неплохо выглядит на странице? По-другому. Новое слово для старого предмета». «Ты читал отзыв о том, как ты играл в фильме с Лиз Тэйлор?»

«Конечно нет, потому что играл я сам, и потому не хочу знать, что об этом думают другие. Я велел Б вырвать его из газеты, прежде чем дать мне ее».

«Там говорилось, что ты выглядел „немного отталкивающе, как рептилия“.

Она меня проверяла: хотела выяснить, правда ли я не расстраиваюсь, когда слышу о себе такие вещи. Меня это, правда, не расстраивало. Я даже не знал, что значит «быть похожим на рептилию». «Это что, значит, что я скользкий?» – спросил я ее.

«В рептилиях есть что-то такое, – сказала она. – Помимо их внешнего вида. Это единственные животные, которые не любят, чтобы их трогали. – Сказав это, она выпрыгнула из кресла. —А ты не возражаешь, чтобы тебя трогали, правда?» Она шла ко мне.

«Нет! Нет, возражаю!» Она все приближалась. Я не знал, как ее остановить. Я был в панике и заорал: „Ты уволена!" Но это не помогло, потому что она у меня не работает. Вот почему мне нравится быть только с Б, которые у меня работают. Она дотронулась до моего локтя мизинцем, и я завопил: „Убери от меня руки, Дэмиан!"»

Она пожала плечами и сказала: «Теперь нельзя сказать, что я не пыталась». Она вернулась в свой угол. «Ты действительно не выносишь, когда до тебя дотрагиваются. Я помню, когда я с тобой только познакомилась, я наткнулась на тебя, и ты отскочил футов на шесть. Почему ты так?

Боишься микробов?»

«Нет. Боюсь, чтобы на меня не напали».

«Это с тобой с тех пор, как в тебя стреляли?»

«Я всегда был такой. Я всегда уголком глаза оглядываюсь по сторонам. Я всегда посматриваю, назад, вверх… – здесь я поправил себя. – Нет, не всегда. Обычно я забываю, но всегда собираюсь».

Я подошел к окну. Мы были на четырнадцатом этаже. Так высоко я еще никогда не ночевал. То есть высоко не над уровнем моря, а в таком высоком здании. Я всегда говорю о том, как хотел бы жить на верхнем этаже небоскреба, а потом подхожу к окну и просто не могу с этим справиться. Я всегда боюсь выпасть наружу. Здесь подоконники такие низкие, что вчера вечером я опустил металлические ставни. Не понимаю, почему богатые люди стремятся жить выше и выше. Я знал одну семейную пару в Чикаго, они жили в небоскребе, а потом, когда рядом построили небоскреб повыше, они переехали туда. Я отошел от окна. Быть может, мой страх высоты гормонального свойства.

Я всегда свожу любую проблему к ее химической основе, потому что действительно думаю, что с этого все начинается и этим заканчивается.

«Ты имеешь в виду, что люди с годами не становятся умнее?» – сказал Б, входя в комнату.

«Нет, почему же, – ответил я. – Становятся. Приходится, вот все и умнеют, как правило».

Б сказал: «Но если ты знаешь, в чем все дело, то начинаешь отчаиваться и жить больше не хочется».

«Не хочется?» – переспросил я.

«Точно, – Дэмиан согласилась с Б. – Если ты умнее, это не делает тебя счастливее. Девушка в одном твоем фильме сказала что-то вроде: „Я не хочу быть умной, потому что это вгоняет в депрессию“.

Она цитировала Джери Миллера из фильма «Плоть» (Flesh). Знания, конечно, могут вогнать в депрессию, если ты сам не знаешь, что ты знаешь. Здесь, наверное, важна точка зрения, а не сам ум.

«Ты утверждаешь, что в этом году ты умнее, чем был в прошлом году?» – спросил меня Б.

Так оно и было, поэтому я сказал «да».

«Как ты стал умнее? Что ты узнал за этот год, чего не знал раньше?»

«Ничего. Поэтому я и умнее. Еще один год для ознакомления с Ничем».

Б засмеялся. А Дэмиан – нет.

«Не понимаю, – сказала она, – если ты все время узнаешь ничто, от этого жить становится труднее и труднее».

От того, что узнаешь ничто, тяжелее не становится, становится легче, но большинство делает такую же ошибку, что и Дэмиан, —думает, что становится труднее. Это большая ошибка.

Она спросила: «Если ты знаешь, что жизнь – ничто, тогда для чего ты живешь?»

«Ни для чего».

«А вот мне нравится быть женщиной. Это не ничто», – сказала она.

«Быть женщиной – такое же ничто, как быть мужчиной. В любом случае тебе приходится бриться, и это большая тщета. Правильно?» Я слишком упрощал, но это была правда.

Дэмиан засмеялась. «Тогда почему ты все время пишешь картины? Они ведь будут висеть на стенах после того, как ты умрешь».

«Это – ничто», – сказал я.

«Но идеи то продолжают существовать», – настаивала она.

«Идеи – ничто».

У Б на лице вдруг появилось хитрое выражение. «Ладно, ладно. Все согласны. Единственная цель жизни это…»

«Ничто», – перебил я его.

Но это его не остановило: «…получить как можно больше удовольствия». Теперь я знал, к чему он клонит. Он намекал мне, чтобы я выдал им наличные на «расходы» сегодня вечером.

«Если идеи – ничто, – продолжал Б, аргументируя свои виды на дармовые денежки, – и вещи ничто, тогда, как только у тебя появляются деньги, ты должен просто истратить их на то, чтобы провести время как можно лучше».

«Ну, – сказал я, – если ты не веришь в ничто, это не значит, что все ничто. Тебе приходится обращаться с ничем так, как будто это что-то. Делать что-то из ничего». Это сбило его с толку.

«Что???»

Я повторил все дословно, что было нелегко: «Если ты не веришь в ничто, это не значит, что это – ничто». Долларовый блеск исчез из глаз Б. Когда дело доходит до экономики, абстракция всегда полезна.

«Ладно, скажем, я верю в ничто, – сказала Дэмиан. – Как же мне убедить себя стать актрисой или написать роман? Я смогла бы написать роман, только если бы верила, что это действительно будет чем-то – выйдет книга с моим именем, или я стану знаменитой актрисой».

«Ты можешь стать актрисой из ничего, – сказал я ей, – а если ты правда веришь в ничто, ты можешь написать об этом книгу».

«Но чтобы прославиться, надо написать книгу о чем-нибудь, что интересно людям. А не можешь же ты сказать, что все – это ничто!» Теперь она начала расстраиваться, но все еще думала, пытаясь найти способ заставить меня сказать, что хоть что-то – это не ничто.

Я повторил: «Все – ничто».

«Ну ладно, – сказала она, – скажем, я с тобой согласна. Тогда получается, что и секс – ничто».

«Точно, секс – ничто. Совершенно правильно».