Возвращение с того света - Андрей Воронин

Кроме того, церковь Вселенской Любви была именно тем, что всю жизнь искали сотни тысяч вконец озлобившихся в борьбе за выживание людей. Христианство объявило гнев одним из семи смертных грехов, закрыв тем самым все пути к вечному блаженству огромной армии стерв и стервецов, представлявших собой, как ни крути, если не наиболее созидательную, то, во всяком случае, наиболее заметную в своих внешних проявлениях часть человечества.

Процесс оболванивания шел даже быстрее, чем ожидали Лесных и его ставленник, создавалось впечатление, что народ только и ждал самозванца, который возьмет его за нос и поведет вокруг нужника к светлому будущему. Все были довольны: народ, полковник Лесных, даже герр Шнитке был доволен.

Слухи о чудотворце из Крапивино проникли даже в западную печать, а уж сам чудотворец вообще себя не помнил от счастья и даже немножечко загордился. Бабы по-прежнему батальонами падали перед ним навзничь, мужики как-то незаметно перестали против этого возражать, а некоторые даже сами приводили своих жен полечиться от бесплодия или холодности, а то и просто так, чтобы отстала и не пилила, когда человек приходит домой на бровях и не способен не то что поиметь супругу, но даже и оказать сопротивление тому, кто пожелал бы поиметь его. Деньги текли рекой, нужда в финансовой поддержке герра Шнитке отпала начисто, хотя никто, конечно же, не потрудился поставить щедрого герра в известность об этом обстоятельстве, так что оба концессионера просто купались в денежном водопаде. Уже вот-вот должен был наступить момент для введения в действие второй части грандиозного плана: несколько замаскированных под несчастные случаи террористических актов должны были обезглавить областную администрацию и спровоцировать внеочередные выборы, которые с запрограммированной неизбежностью закончились бы победой Игоря Леонидовича Лесных, но тут вмешался пьяный истопник, каким-то образом снюхавшийся с писакой. Волков прореагировал, пожалуй, чересчур резко, – и все было в единый миг поставлено под угрозу.

Теперь, когда угроза почти миновала, он мог с чистым сердцем признать, что она была. Да, он поторопился и, может быть, даже возомнил себя неуязвимым. Да, он совершил ошибку и чуть не погубил себя и вообще все на свете, но кто не рискует, тот не выигрывает. Теперь, когда ошибка была исправлена, можно было и пофилософствовать на разные темы. Возьмем, к примеру, такой вопрос: а что было бы, проглоти он ту статейку молча? Возможно, как утверждал полковник, все забылось бы через две недели… Ну а что, если нет? Этот Шилов нипочем не успокоился бы, Рукавишников продолжал бы нюхать по углам…

Нет, такой расклад его не устраивал. Волк привык решать все вопросы быстро, раз и навсегда. Если журналисту Шилову было невмочь спокойно жить и работать в городе-герое Москве, то пусть-ка полежит мертвый под угольной кучей, покормит червей – хоть кому-то будет от него польза… И если тому попу не сиделось спокойно в своей отреставрированной церкви в компании пронафталиненных старух, пусть развлечется с дохлой свиньей на свалке. Большего этот старый алконавт в засаленной рясе просто не заслужил.

…Сигарета давным-давно догорела и погасла.

Кайф постепенно выветрился. Волк обнаружил, что сидит голышом в кресле с обслюнявленным окурком в зубах и с закрытыми глазами. Он выплюнул окурок на ковер, вытер губы тыльной стороной ладони и встал. «Что-то мне снилось, – подумал он рассеянно. – Что-то интересное и запутанное, совсем как наяву.»

В ванной все еще с плеском лилась вода и раздавались короткие взвизги и звучные шлепки по мокрому телу. Он представил, как они там брызгаются втроем и почувствовал, что ему просто необходимо принять душ сию же минуту. Должен же кто-то, в конце концов, потереть ему спинку…

Он распахнул дверь ванной комнаты – в его доме не принято было запираться, по крайней мере от него, – и шагнул во влажное тепло. Под руку сразу попало скользкое намыленное тело, он поймал его и рывком притянул к себе. Упругая податливая плоть, пропитанные теплой водой волосы, твердые горошины сосков, узкие бедра и мягкие губы – Светка-Светланка, прелесть моя, повернись к лесу передом, а ко мне задом.., вот так, моя прелесть.., не больно? Конечно, не больно, тебе ли привыкать…

Нет, не надо стесняться, продолжайте, если нравится. Когда закончите, займетесь мной, а я пока просто посмотрю…

Когда он, одетый в мохнатый банный халат, с аккуратно зачесанными назад мокрыми волосами, чисто выбритый и почти пришедший в себя, уселся наконец за стол, была уже почти половина второго.

Завтрак был обильным, после продолжительного сна и хорошего секса он мог в один присест умять быка. Женщины ели отдельно. Он не любил разговоров во время еды и, кроме того, не хотел, чтобы кто-то видел, что, как и в каких количествах он пьет, потому что к этому зрелищу следовало сначала привыкнуть, и он это знал.

В дверь коротко, по-хозяйски стукнули, и не успел он вопросительно задрать причудливо изломанные, словно перебитые, брови, как дверь распахнулась, и в комнату вошел старый знакомый. Волков поморщился: визиты этого человека всегда означали либо неприятность, либо срочную необходимость немедленно, сию минуту, начинать что-то делать: придумывать проповедь на заданную тему, или куда-нибудь ехать, или опять перевозить с места на место оружие – так или иначе, это всегда был ненужный, по мнению Волка, напряг, и потому он искренне не любил майора Колышева, так, как ребенок не любит строгую воспитательницу в детском саду. Кроме того, Колышев сильно раздражал его тем, что от природы был чрезвычайно устойчив к гипнотическому воздействию. Иногда Волкову казалось, что Лесных приставил к нему Колышева именно по этой причине. Сам Колышев этого, похоже, не знал, он был дурак дураком и боялся Волкова до икоты, хотя и пытался это скрывать. Впрочем, Волков тоже боялся Колышева. Глядя на то, как холодно поблескивают линзы его очков из-под своеобычной, не снимавшейся даже в помещении кепки, поневоле подмечая время от времени прорывавшуюся в его движениях свободную, немного ленивую грацию крупного хищника, украдкой рассматривая его сильно выдающийся вперед подбородок и большие, истинно мужские, белые и крепкие ладони с длинными сильными пальцами, Волков ощущал волнами исходившую от майора угрозу. Если однажды Лесных решит, что пора пускать Волка в расход, он пришлет Колышева – в этом Волков не сомневался. Эта холодная задница не поддается гипнозу и ненавидит его, ненавидит и боится, и еще сильнее ненавидит из-за этого страха, поэтому выстрелит, не колеблясь ни секунды, благо с пушкой не расстается.

Колышев уверенно, как в свою собственную, вошел в комнату и, не здороваясь, подсел к столу. По-хозяйски навалил себе на тарелку салата, подцепил на вилку отбивную, наполнил рюмку до краев, так, что даже на стол потекло, но глаза за линзами бегали, как два маленьких лживых зверька, выдавая майора с головой. Майор боялся и правильно делал: с гипнозом или без, но хозяином здесь был Волк, и Колышев прекрасно понимал разницу между умопостроениями полковника Лесных и грубой тканью действительности.

Быстрым и точным движением выплеснув водку в широко открытый рот, майор похрустел квашеной капустой, отведал салата и, разделывая отбивную, невнятно проговорил с набитым ртом:

– Хорошая у тебя жратва. Доходы укрываешь?

– Не без этого, – откидываясь на спинку стула и ковыряясь в зубах извлеченной из серебряного футлярчика зубочисткой, ответил Волков.

– Так поделился бы, что ли, – сказал майор.

Волков вытащил из вазочки салфетку и ленивым жестом перебросил ее Колышеву.

– На, – сказал он. – Оторви, сколько тебе надо. Колышев повертел салфетку в руках, развернул и аккуратно оторвал уголок.

– Вот, – сказал он, демонстрируя оторванный уголок Волкову. – Столько мне хватит. Пока.

– Замазано, – сказал Волков. – Ты за этим приехал?

– Нет, – ответил Колышев, подливая себе водки, – в общем-то, не за этим. Меня шеф прислал.

– Лесных?

– Размечтался… Шеф у меня, между прочим, Малахов.

– О! – воскликнул Волков. – И что же нужно господину полковнику?

– Господину, гм, полковнику нужен обвиняемый по делу о взрыве на Тверской, – мстительно ответил Колышев. – И я отсюда без обвиняемого не уеду.

– Ну да, – брюзгливо отозвался Волков. – А трахать я кого буду, тебя, что ли?

– Уволь, – покачал головой майор. – И вообще, я не знал, что ты голубой.

– Сам ты голубой, – оскорбился Волков. – Обвиняемый твой – такая баба, что тебе и не снилось.

Хочешь, познакомлю?

– Потом как-нибудь, – отказался Колышев, но глаза его за стеклами очков слегка замаслились: командировка оборачивалась неожиданно приятной стороной, раньше Волков таких предложений не делал. Видимо, статус человека, ведущего расследование, все же чего-то стоил. – Давай-ка сначала поговорим о деле.