Fallout Equestria: Синяя молния - Даниил Смит

и достал одну из банок с жёлто-розовой этикеткой. — Принимайте заказ — «Молоко смущённое пусяшное с любовью». Министерство мира, 1031 год Эры Селестии. Срок годности не ограничен…

Космик фыркнула от нелепости как ситуации (ёж приносит пони двухсотлетние консервы, только чтобы она не застрелилась), так и надписи на банке. А уже в следующий миг кобылой овладел истерический хохот.

Она каталась по земле, молотила по ней копытами — а в это время из её глаз текли слёзы. Остатки скорби по утраченной прежней жизни.

Вспышка эмоций закончилась так же внезапно, как и началась. Космик посидела ещё немного снаружи, приводя мысли в порядок и глядя на огромный сад мёртвых яблонь, потом закинула на спину «Аргумент» и зашла внутрь дома.

Первый этаж был так завален пылью и мусором, что на нём не хотелось долго находиться. Даже когда земнопони после ранения добралась до фермы, она нашла в себе силы подняться на второй, прежде чем отключиться. А очнувшись, обнаружила, что и Соник даром времени не терял.

Ступеньки лестницы слегка поскрипывали. Космик зашла в просторную комнату на втором этаже (остальные помещения были завалены или разрушены) и села в углу, положив карабин рядом.

Около окна возился с большим, как набитый походный рюкзак, и с виду ужасно сложным устройством невысокий даже по сравнению с Соником жёлтый лисёнок с двумя роскошными хвостами. Космик даже оглянулась на свой — тёмно-каштановые волосы свалялись и выглядели максимально отстойно. Да и вымыть не мешало бы.

Соник же сидел за столом и возился с древним терминалом. Удивительно — однако этот продукт техномагических разработок прошлого работал до сих пор, хотя тут нигде не было питания. Впрочем, после «вечных» консервов и такое уже не казалось невозможным. Спарк-батареи могли просто не до конца выдохнуться.

— Как ты? — обернулся к кобыле Тейлз (так звали лисёнка). — Всё… в порядке?

— Нет, — кратко ответила Космик. — Но это не твоя забота. Не бери в голову. Я… — она вздохнула. — Я справлюсь. Наверное.

Тейлз внимательно на неё посмотрел, после чего, видимо сделав какие-то свои выводы, кивнул и вернулся к работе.

Соник рассказывал, что идея притащить сюда лисёнка с его детектором пришла к нему, когда Космик с отрядом, оставив ежа одного, направлялись к Новой Эпплузе. Кольца ещё оставались, а делать всё равно было нечего, тем более что стояла на мёртвой точке основная миссия. И Тейлз как раз был способен помочь с более точным определением цели.

Вот только доведёт до ума своё странное громоздкое оборудование.

— Опа… — проговорил Соник, не отрываясь от терминала. — Смотри-ка, тут аудиозаписи есть… Та-ак, восстанавливаем повреждённые… а ну-ка…

Он нажал на какую-то кнопку. Помещение тут же заполнила тревожная, грозная музыка, обильно сдобренная помехами. Раздался низкий, скрипучий голос певца:

Вставай, моя Эквестрия,

Вставай на…

— Выруби!

— Чего? — удивился Соник, повернувшись к Космик. — Зачем?

…С зебринской силой тёмною…

— Выруби, я сказала!

— Ну ладно. — Он снова нажал на кнопку, и музыка пропала. — Эм-м… ты можешь объяснить, в чём дело?

— Чтоб тебя… — Космик витиевато выругалась. — Терпеть не могу старые военные песни. Они здесь как призраки прошлого — напоминают о том, что случилось два века назад, что мы могли бы предотвратить, но по какой-то причине не сделали этого. Ненавижу чувствовать каждый раз вину за наших предков, допустивших такое.

Она откинулась затылком на стену.

— Может, это было правильно, может, нет — сейчас уже не имеет никакого значения. Весь мир, мы все допустили две огромные ошибки. Я сейчас скажу, и ты поймёшь — какие. В один прекрасный день мы и зебры решили пошвыряться мегазаклинаниями — либо думая, что это мало что изменит, либо, наоборот, как раз и желая всё изменить, — и нечаянно спалили кругом всё дотла. Что после этого осталось, ты и сам можешь видеть. А затем произошло самое худшее. Мы выжили.

Соник ничего не ответил. Он вновь повернулся к экрану терминала, прокрутил список файлов вниз и запустил случайно выбранную запись.

Первый аккорд был долгим, стройным и величественным. Космик с трудом подавила возникшее вдруг стремление встать. И даже больше — вскинуть копыто к виску, отдавая честь.

А следом началась сама песня.

Гармонии светоч, во мраке сияя,

От хаоса гнёта спасенье несёт,

Луною и солнцем наш путь озаряя.

Прекрасная эра отныне нас ждёт!

Славься, Эквестрия наша любимая,

Магии дружбы надёжный оплот!

Луной и Селестией вечно хранимая,

Славься, страна, нам не страшен Дискорд! [1]

Космик не заметила, как опять начала плакать. Звуки размеренной, величавой мелодии затрагивали какие-то струны в её душе, и игнорировать это просто не получалось.

От Филлидельфии до Клаудсдейла

Раскинулись наши сады и поля.

Одна ты на свете, одна ты такая —

Для каждого пони родная земля!

Вытерев глаза, кобыла глянула вверх и вдаль. В окно было видно лишь неприглядное настоящее, которое осталось в наследство от ещё более ужасного прошлого, — однако песня давала надежду на то, что за этими серыми тучами Эквестрию ждёт лучшее будущее. С солнцем и радугами.

«Должно быть, это гимн, — догадалась Космик. — Сочинённый в те далёкие времена, когда войной даже и не пахло».

Так пусть засияет искра в наших душах

И вновь не погаснет уже никогда!

Сильнее всех бед наша крепкая дружба —

Так было, так есть и так будет всегда!

Когда отзвучал последний припев, Космик сморгнула остатки слёз и перевела дыхание. Оказывается, слушая гимн, она не смела не то что пошевелиться, но даже лишний раз вдохнуть. Соник с Тейлзом тоже выглядели потрясёнными.

'Я должна выжить, — сформировалась мысль. — Я должна найти свою добродетель и изменить всё к лучшему. Иначе Пустошь так навсегда и останется Пустошью — с бледной тенью порядка и закона, которые нужны для нормальной жизни.

Были ли другие пони с теми же целями? Думаю, да. Но все они явно давно умерли — причём большинство наверняка не своей смертью. Есть ли они сейчас? Не знаю. Но если и есть, то их время, возможно, пока не настало.

В отличие от моего'.

Ближе к вечеру они втроём сидели на полу в комнате с терминалом и пили прямо из банок принесённую Соником сгущёнку. Консервированное молоко оказалось густым и сладким — каким, вероятно, и