Джихан-2 - Александр Петров

И тут я получше рассмотрел то, что пряталось в полумраке у стены. То, что я принял за мешок, было когда-то человеком, одетым в тулуп и валенки. За века тело высохло, кожа истончилась до толщины бумаги, потрескалась, обнажая засыпанные пылью кости. Пустые глазницы мертвеца вопрошающе — гневно взглянули на меня, словно негодуя из-за нарушения его покоя. Труп был одновременно неживым, словно никогда и не жившим, но при этом имеющим отвратительное, тошнотворное сходство с человеком. В его высохших глазах, засыпанных пылью, стояло тоскливое злобное ожидание, а видимые сквозь растрескавшуюся кожу зубы, казалось, таили насмешку и угрозу.

— Ну, здравствуй, — произнес мертвец. — Долго же я ждал смены.

— А что, боец, уже дембелей — сержантов на пост ставят? — поинтересовался я, сплюнув сквозь зубы.

На мне почему-то была надета парадка, обшитая немыслимыми шевронами и аксельбантами. На погонах красовались блатные железные лычки и буквы «СА». На груди россыпью горели разнокалиберные значки: «гвардия», "ГТО", "1-ый разряд" и тому подобное. Я на мгновение задержал на них свой взгляд, пытаясь найти единственную стоящую вещь, которую привез из южной страны, но не нашел среди металлолома скромной красной пятиконечной звезды ордена. Но удивляться было некогда, мертвец продолжил разговор.

— А что тут эти, слепошарые делают? — спросил он, извлекая из пыли карабин. — Щас пальну, мигом караул прибежит.

В его словах была явная убежденность в своих силах.

— Хрен этих поймешь, — ответил я. — Все лазят, все им надо покой тревожить. А что ж тебя за все время ни разу не сменили?

— Некому было, сержант. Ребята дембельнулись, заходили, с собой звали. А куда я денусь, тут в подвале оружие и патроны. Что пропадет, — под трибунал пойду.

— И много? — поинтересовался я.

— На целый батальон! — ответил часовой. И тут же подозрительно спросил: — А ты, с какой целью интересуешься? И чего на тебе такая форма странная?

— Ты это, не волнуйся, нормальная, советского образца. Лет за 20 до тебя такие шкуры носили, — сказал я. — Столько лет прошло, что никакой разницы. Пока ты тут один сидел, и комбат дембельнулся и начальник академии. Никто уже за эти автоматы с тебя не спросит… Вообще, весь город дембельнулся, — устало добавил я. — Да и мир тоже, судя по всему.

— А что же эти ханурики тут делают? — удивился солдат.

— Какие?

— Не знаешь. Они говоря, что снаружи все по — старому. Жизнь идет, машины ездят и солнце светит, — удовлетворенно сказал караульный. — Я сейчас стрельну, прибегут, прямо через стену пройдут. Слепошарым плохо придется, помаются немного, — и на дембель.

— Я по городу километров тридцать проехал. Машины ржавые в землю вросли, люди валяются кой-где высохшие, мертвые, прямо на улицах, солнце не светит, дымка кругом плотная, ядовитая. Да и как же ты стрельнешь? — спросил я. — Карабин весь грязью зарос и заржавел. Да и сам ты, мягко говоря, не слишком хорошо выглядишь.

Постовой с ужасом посмотрел на свое оружие, потом на руки, и, наконец, провел ими по лицу. У меня в голове взорвался неслышный крик до смерти перепуганного ребенка.

Резкий запах нашатыря ударил мне в нос. Я инстинктивно отодвинул руку со склянкой.

— Выпей, Данилушка, — попросил отец, протягивая мне флягу с водой.

Я стал через силу заталкивать в себя воду. Зубы отбивали дробь по металлическому горлышку. Папа снова натянул мне на лицо респиратор.

Меня вывели на свежий воздух и усадили в телегу, на попечение дяди Федора. Отец попросил посидеть, и снова убежал в подвал, там, наконец, перепилили решетку.

Из дверей вышел постовой. Он преобразился. На нем обделанная по лучшим образцам «выпускной» солдатской моды начесанная шинель с аксельбантами. Я с удивлением отметил, что парень совсем не такое страшилище.

— А я думал, что ты дембель, — с удивлением сказал он.

— Был дембель…

— Ну дай огонька, что-ли, парень.

— На, — сказал я, доставая коробок и зажигаю спичку.

— Что это ты делаешь? — поинтересовался возница. — Ты паря, осторожнее с огнем, в сено попадет, — пиши, пропало. Маруська испугается, понесет, телега сгорит, сами покалечимся…

— Я аккуратненько… Не видишь, человеку закурить даю?

— Кому энто? — с подозрением поинтересовался мужик.

— Да так, дембелю одному, — ответил я, задувая спичку.

— Ты паря, часом не тронулся? — спросил дядя Федор. — Тута легше легкого.

— Сам ты тронулся, — всем видом показывая, что не намерен продолжать дискуссию, ответил я, укладываясь на дно телеги.

Солдат присел рядом.

— Как оно там? — спросил он, поднимая руку кверху.

— Узнаешь, — ответил я. — У каждого там по-своему.

— А куда меня?

— В смысле?

— Вниз или вверх?

— То, что ты, как дурак, седьмой век склад караулишь, это как для тебя? Плюс или минус?

— Так ведь оружие, патроны… — начал оправдываться мой собеседник. — И никто сменить не шел…

— А что ж сейчас пост бросил? — с некоторой ехидцей поинтересовался я.

— Пришла смена, — отвечает солдат. — Деревня, где право, где лево не знает толком, да ладно… Сменил ведь.

Появился отец. Он подошел ко мне, протянул руку, чтобы поправить тулупчик, которым я был накрыт. Я вскочил.

Дядя Федор все также сидел, глядя, как суетится народ перед развороченной дверью. Он повернулся ко мне

— Оклемался, паря?

— А чего было то, — осторожно поинтересовался я.

— Ты, Данилка, в погребе мертвяка увидел, — и завалился. Тебя сюда принесли, уложить хотели — ты говоришь: "Нет, посижу". Потом серник зажег, руку вытянул, смотрел, как горит. Бубнил чего-то, потом улегся. Я тебя тулупчиком накрыл. Помнишь?

— Не-а, — ответил я. — Отец выходил?

— Нет, не до тебя ему. Там в подземелье гас, кажись, обморочный какой-то. Как стали робяты падать… Тимка Рябой насмерть задохнулся, пока выволокли. Вишь, до сих пор воздуху туда качают.

Возница кивнул на людей у двери, которые изо всех сил растягивали и сжимали меха, подсоединенные к старинным брезентовым шлангам, уходящим в черноту подвала.

Хотя все увиденное мною в странном полусне-полуяви начало стираться из памяти, как забываются обычные сновидения, все внутри меня екнуло от ужаса: — реальность сна была правдива, более того, она перекрывалась с обычным миром, где махала хвостом, запряженная в телегу лошадь, пахло сыростью, дубленой кожей тулупа, дегтем и сеном. "Кто я?" — металось в голове. — "Почему я вижу то, что происходило с другими? Почему я вижу мертвых? Почему я говорю с ними?".

Двор наполнился топотом копыт, — это прискакал князь. Иван Васильевич, как всегда был во главе своих придворных, советников, амазонок и отборных гвардейцев — телохранителей.

Сразу все забегали, засуетились. Молодой дружинник лихо соскочил с коня, и с криком: — "Архивариуса к светлейшему князю, спешно", нырнул в подвал. Через мгновение оттуда донесся мат и звук зуботычин, щедро раздаваемых князевым посланцем. Как я понял, ему не сильно хотелось спускаться в подземелье, где уже погиб один человек, было грязно, жутко, душно. Поэтому он требовал, чтобы мужики срочно привели требуемого господином ученого смерда.

Из двери вышел отец. Он, чтобы показать товар лицом, захватил зеленую металлическую коробку с патронами и покрытый остатками засохшей смазки автомат.

Раздаются восторженные крики, которые вскоре сменяются возгласами разочарования.

— Калибр не тот, — загундосили дружинники. — Пусть мужики из этих сковородок палят. Особенно громко разорялся молодой боярин Роман.

— Да ладно вам, — перекрывая гвалт, громыхнул голос его отца, Гаврилы Никитича Дуболомова, княжеского воеводы.

— Ну как же, — возразил ему сын. — Автомат тяжелый, старого образца. Приклад не складной, отдача сильная. Очередью никуда не попадешь. И пули не убойные.

— А ты вообще куда-нибудь попадал?! — оборвал его старший Дуболомов. — А все туда же, умник.

— Да, Андрей Сергеевич, — сказал князь. — Немного не то нашел… Для охотников хорошо, зверя бить, да мужикам в ополчение. Ах, если бы калибр поменьше. Да пули, которые в ногу попадают, а из головы выходят. Ну да ладно, все равно молодец… Много там этого добра?

— Да, господин князь, — ответил несколько приунывший папа. Роты 3–4 вооружить хватит. И патронов много, десятки тысяч.

— Была у меня одна мысль, недорослей к военному делу приобщить, чтобы добрые воины и командиры ко взрослым годам из них получались, — изрек князь. И продолжил — Быть посему… Будет корпус кадетский, а эти пукалки им на вооружение пойдут. Молодец Андрей Сергеевич. Жалую я тебя, — тут князь замялся, шаря глазами по сторонам. — Жалую я тебя оружием именным за все твои заслуги.

С этими словами князь взял из рук дружинников злосчастный АКМ, и протянул его архивариусу.