Воспоминания воображаемого друга - Мэтью Грин

Родители Макса обнимаются и не отпускают друг друга. Скоро мне становится неловко сидеть рядом с ними, и я ухожу. Они все равно скоро лягут спать.

Сегодня я не хочу идти на автозаправку. Ди и Салли там нет, и я не хочу, чтобы что-то мне напоминало о тех, кого больше нет в моей жизни. Грэм. Ди. Салли. Макс. Автозаправка была одним из моих самых любимых мест, но теперь уже нет.

Но и дома оставаться я тоже не могу. Только не всю ночь. Мне кажется, нехорошо сидеть в спальне родителей Макса, но сидеть одному в комнате Макса мне не хочется. В гостиной и в кухне тоже. Там полицейские, которые смотрят какое-то из тех телешоу, где один человек разговаривает с кучкой людей, которые считают его смешнее, чем считают те, кто смотрит на них по телевизору.

Вообще, мне как-то странно, что в нашем доме чужие люди.

Мне надо с кем-нибудь поговорить. На свете не так много мест, где воображаемый друг может с кем-то поговорить, тем более ночью.

Но одно такое место я знаю.

Глава 28

Детская больница стоит через дорогу от взрослой, куда я теперь не хожу. С тех самых пор, когда я там встретил одного воображаемого друга, взрослого и очень злого. Иногда я даже в детской больнице начинаю нервничать, потому что она близко от взрослой.

Но в детской больнице всегда можно встретить воображаемых друзей. Здесь даже лучше, чем в школе. В школе много детей, но большинство оставляет своих воображаемых друзей дома, потому что трудно болтать или играть с воображаемым другом, когда вокруг учителя и другие дети. Ребенок может взять с собой воображаемого друга в детский сад, и то только в первый день. Потому что ребенок (если он не такой, как Макс) быстро сообразит, что трудно завести новых друзей, если болтаешь с кем-то, кого никто не видит. Вот тут и наступает момент, когда исчезает большинство воображаемых друзей.

Их убивает детский сад.

Но детская больница — хорошее место, чтобы встретить воображаемых друзей. Я пришел сюда, когда Макс ходил в первый класс. Тогда учительница миссис Кропп сказала нам, что больницы никогда не закрываются. Она рассказывала детям о службе «911». Этот номер нужно набирать на телефоне, когда оказываешься в опасной ситуации.

Если бы я умел нажимать кнопки на телефоне, я бы набрал этот номер, когда миссис Паттерсон украла Макса.

Миссис Кропп сказала, что набрать номер 911 можно в любое время, потому что скорая помощь и больницы работают круглые сутки. Потому как-то ночью, когда мне не хотелось на автозаправку, я пошел в больницу, которая была на расстоянии почти в шесть раз большем, чем автозаправка.

Все дети в детской больнице чем-нибудь больны. Кто-то болен день или два. Они падают с велосипедов и ушибают голову или подхватывают какую-то гадость, которая называется пневмония. Но есть дети, которые подолгу лежат в больнице, потому что они по-настоящему больны. У большинства, особенно у тех, кто болен по-настоящему, есть воображаемые друзья. Наверное, потому, что они им нужны. Некоторые из этих детей бледные и худые, и у них нет волос. Некоторые просыпаются посреди ночи и тихо плачут, так что их никто не слышит и никто не беспокоится за них. Больные дети знают, что они больны, а по-настоящему больные дети знают, что болеют по-настоящему. Им всем страшно. Так что многим нужен воображаемый друг, чтобы не оставаться в одиночестве, когда родители уходят домой, а с детьми остаются одни только пикающие аппараты с мигающими лампочками.

Лифт в больнице для меня — хитрое препятствие, потому что я не умею проходить сквозь двери лифтов. Я могу проходить сквозь стеклянные двери и деревянные, сквозь двери в спальню и даже сквозь дверцы автомобилей, но не умею проходить сквозь двери лифта. Я думаю, это потому, что Макс боится лифтов и никогда ни в один не заходил, так что он не считает двери лифтов нормальными дверями. Они для него двери-ловушки.

Но я хочу подняться на четырнадцатый этаж, и мне легче сделать это на лифте. До четырнадцатого этажа слишком много ступенек. Но я должен удостовериться, что в лифте есть место для меня. Дело в том, что люди меня, конечно, не видят и не чувствуют, но, если их в лифте слишком много, они могут толкнуть меня или зажать в угол.

Впрочем, не совсем так. Меня нельзя толкнуть по-настоящему. Но меня толкает идея переполненного лифта, то есть я хочу сказать, что чувствую, когда много людей, хотя они меня — нет. Бывало, в лифт набивалось столько людей, что они зажимали меня в угол, и я начинал чувствовать то же самое, что чувствует в лифтах Макс. Мне тесно, я в ловушке, я задыхаюсь, хотя по-настоящему я не дышу. С виду я дышу, но вдыхаю я идею воздуха, а не воздух.

Это очень странно — быть воображаемым другом. Ты не можешь задохнуться, не можешь заболеть, не можешь упасть и разбить голову и не можешь заболеть пневмонией. Единственное, что может тебя убить, — это человек, который в тебя не верит. Такое у нас случается чаще, чем удушье, синяки и пневмония, вместе взятые.

Я жду, когда женщина в синем костюме нажмет кнопку. Она вошла в больницу следом за мной. Я ведь не умею нажимать кнопки, так что мне приходится ждать, когда кто-нибудь это сделает. А потом мне остается надеяться, что этот человек выйдет на этаже хотя бы рядом с тем, который нужен мне. Женщина в синем костюме нажимает кнопку одиннадцатого этажа. Неплохо. Если в лифт больше никто не зайдет, я тоже выйду на одиннадцатом этаже и поднимусь по лестнице на четырнадцатый.

В лифт, пока мы ехали на одиннадцатый этаж, никто не зашел, так что на четырнадцатый я поднимаюсь пешком.

В плане четырнадцатый этаж похож на паука: в середине круга работают врачи, а от этого круга в разные стороны тянутся четыре коридора. Я иду по коридору в круг. Все двери, которые выходят в коридор, открыты. Это еще одно достоинство детской больницы. Здесь врачи не закрывают до конца двери в детские палаты. Потому воображаемым друзьям, которые не умеют проходить сквозь двери, не приходится сидеть в палате всю ночь.

Сейчас поздно, и в коридоре тихо. Тихо на всем этаже. В большинстве помещений темно. В центральном круге несколько молодых женщин-врачей, которые сидят и стоят за стойкой, что-то записывают в блокноты и спешат в палату, когда жужжит сигнал вызова. Они как те офицеры полиции, которые никогда не спят. Они могут бодрствовать до самого утра, но непохоже, что им это нравится.

В конце одной из лап паука есть комната с диванами и мягкими креслами, где много игр и журналов. Здесь днем отдыхают больные дети. Ночью здесь встречаются воображаемые друзья, которые не спят.

Раньше я думал, что все воображаемые друзья обходятся без сна, но Грэм сказала, что по ночам спит, так что, возможно, в больнице есть воображаемые друзья, которые спят в палатах своих друзей.

Я представляю себе, как Грэм спит в постели рядом с Меган, и мне снова хочется плакать.

Сегодня в комнате отдыха три воображаемых друга, что совсем немного. Они и выглядят как воображаемые друзья. Один мальчик похож на человека, только ноги и ступни у него малюсенькие и какие-то размытые, а голова по сравнению с телом слишком большая. Он похож на одну из тех кукол на столе миссис Госк, у которых голова держится на пружинках. Но у него есть уши, брови и пальцы, и он больше других похож на человека. И все-таки у него такая огромная голова, что я не понимаю, как он выглядит, когда ходит.

Рядом с этим мальчиком сидит девочка ростом с бутылку газировки. У нее желтые волосы и нет ни носа, ни шеи. Голова у нее сидит на плечах, как у снеговика. Она не моргает.

Третий воображаемый друг похож на ложку ростом с мальчика, с круглыми большими глазами, крохотным ртом, а ноги и руки у него как палки. Он весь серебряного цвета, и на нем нет одежды, но она ему и не нужна, потому что, если не считать рук и ног, он просто ожившая ложка.

Я даже не понимаю, это он или она. Бывают такие воображаемые друзья — ни мальчики, ни девочки. Думаю, и он просто ложка.

Когда я вхожу в комнату, они умолкают и смотрят на меня. Но не смотрят мне в глаза, наверное, потому, что приняли меня за человека.

— Привет, — говорю я.

Ложка от удивления открывает рот, мальчик с головой на пружинке подпрыгивает, и его голова подпрыгивает в точности как у куклы на столе миссис Госк.

Маленькая худенькая девочка сидит спокойно. Она даже не моргнула.

— Я думал, ты настоящий, — говорит Ложка.

Он так удивлен, что запинается. Голос у него мальчишеский, так что я думаю, что он ложка-мальчик.

— Я тоже! — говорит мальчик с головой на пружинке, он очень разволновался.

— Нет. Я такой же, как вы. Меня зовут Будо.

— Вот это да. Ты так похож на настоящего! — говорит Ложка и таращит на меня глаза.

— Я настоящий. Такой же настоящий, как вы.

Каждый раз, когда я встречаюсь с воображаемыми друзьями, у нас происходит такой разговор. Они всегда удивляются, что я не человек, и всегда говорят, что я очень похож на настоящего. Потом мне приходится напоминать им о том, что они тоже настоящие.