Пленный лев - Шарлотта Юнг

– Надежда должна быть в каждом благочестивом сердце, сир.

– Конечно, но нам, смертным, нужна земная надежда, чтобы воодушевить и поддержать нас.

– Я думала, что лорд Гленуски посвящен в монахи.

– Он никогда не был посвящен, разве только своими врагами. Регент д'Альбани и жестокие сыновья его всеми силами старались напугать Малькольма и засадить его в монастырь с целью завладеть его сестрой и всем состоянием. В чем они, конечно, преуспели бы, если бы в то время он не был в Шотландии. Но верьте мне, молодой человек этот никогда в сущности не имел подобного влечения.

– Может быть, – ответила Эклермонда несколько грустно.

– Но так как у него нежная натура, склонная к мечтательности, – продолжал Джемс, – жизнь ему подчас могла бы казаться тяжелой без лучезарной звезды, могущей поддержать его и руководить им.

– Если это так, дай Бог ему встретить достойное себе создание.

– Поздно уже говорить о том, что он мог бы встретить. Мелькнувшее перед ним счастье воодушевило его и лишило возможности искать другого.

– Вы настоящий менестрель, сир, и нежные звуки так и льются из ваших уст.

– Нет, сударыня, слова мои выражают только истину, – от вас одной зависит составить счастье Малькольма…

– Это давно уж не в моей власти, сир.

– Я не стану настаивать на решении теологов относительно вашего обета; во всяком случае, прошу вас обратить внимание на то, что святейший папа в Риме может уничтожить всякое сомнение касательно этого дела. Ведь вы смотрели на монастырь не иначе, как на средство избавиться от преследований искателей вашей руки, которым, надеюсь, вы предпочтете моего кузена.

– Не слишком лестно было бы для лорда Малькольма, если бы я поставила его на одну доску с Бомондом Бургундским, – ответила Эклермонда, – но повторяю вам еще раз, сир: меня останавливает не выбор, а то убеждение, что я не властна располагать собой.

– Я не настаиваю ни на вашей любви к Малькольму, ни на том, чтобы вы теперь же приняли его предложение, – ответил Джемс, – все это может быть отложено до того времени, когда я снова представлю его вам, одаренного всеми качествами, пробужденными вами, которые до того времени разовьются еще блистательнее. По крайней мере, позвольте мне объявить ему, что не чувства ваши, а только сомнения говорят против него.

– Мессир, – ответила строго Эклермонда, – давать несбыточные надежды – значит обманывать человека! Объявляю вам, что всякая ответственность в этом деле должна пасть не на меня, а только на вас!

С этими словами она, слегка наклонившись, медленно вышла из комнаты, оставив озадаченного Джемса с полуулыбкой на устах.

– Какая гордость! Какое высокомерие! – промолвил он. – Действительно, она достойна своего призвания. Она из тех женщин, что могут управлять десятками монахинь, и при малейшем знаке заставить преклоняться пред собой всех каноников и игуменов христианства. Но Малькольму нужна именно такая женщина, и если она вздумает выйти замуж, то более подходящего мужа она не может найти! Бросать своего плана мне не следует: одна любовь в состоянии сделать из него человека. Впрочем, она свободна изменить свои мысли до тех пор, пока ее еще не постригли. Если бы я только мог поговорить с ее духовником и объяснить ему, какую пользу может подобная женщина принести Шотландии, тогда быстрее достиг бы цели; к тому же в Шотландии моя Жанна найдет в ней хорошую помощь и поддержку. Во всяком случае, надо ждать окончания войны.

Чуть позже Джемс сказал Малькольму, что он говорил с предметом его страсти, и Эклермонда ответила, что препятствие, останавливающее ее, никоим образом не происходит от Малькольма, а только от данного ею обета.

При этих словах Малькольм смутился и покраснел от радости. Король продолжал:

– Что же касается этого обета, – и он пожал плечами, – мы найдем средство от него избавиться. А ты тем временем сделайся человеком, заслужи себе шпоры и докажи, что способен победить всевозможные препятствия.

Малькольм улыбнулся, и совершенно счастливый, гордо поднял голову, взявшись за рукоятку своего меча; вдруг внезапная мысль омрачила его лицо, и он вскрикнул:

– А Лилия! А Патрик!..

– И этому горю мы можем помочь, друг мой. Ты хорошо знаешь, что Драммонд не желает твоего состояния; он решился собственными трудами приобрести его, и что главное желание твоей сестры – видеть тебя храбрым рыцарем.

Хотя слова Джемса были совершенно справедливы, все же Малькольм глубоко вздохнул.

– А сам ты еще не объяснялся с ней? – спросил король.

– Нет, сир; да и нужно ли это? – спросил нерешительно юноша.

Джемс засмеялся.

– Так отложи это объяснение до того времени, когда сам пожелаешь, или же случай к тому представится, – сказал он, не зная наверное, возбудит ли неловкость и застенчивость Малькольма сострадание в молодой девушке, или же просто презрение, и потому предоставил случаю решить это дело.

У Малькольма не хватило настолько храбрости, чтобы стараться сойтись с Эклермондой ближе; он довольствовался тем, что неотступно ходил за ней по пятам и дрожал при малейшем ее взгляде, и старался избегать его. Теперь он окончательно решился ехать на войну и был занят своей экипировкой, закупая оружие и лошадей для себя и своей свиты, как подобает молодому принцу, готовящемуся сопровождать своего повелителя.

Он даже нашел излишним во время исповеди упоминать о своих сомнениях английскому монаху, не имеющему ни малейшего понятия о его прошлой жизни. Он знал заранее, что всякий священник станет говорить ему то же самое, а так как он официально не произносил обета, то находил излишним упоминать кому бы то ни было о своем прежнем намерении; кроме того, он боялся возбудить в себе прежние беспокойство и сомнения. Тем временем последний день наступил и был посвящен прощанию. Король Генрих упросил королеву удалить от себя графиню де Гено, чтобы без всякой помехи провести последний вечер.

Король Джемс, рука об руку гулял в саду с Жанной де Бофор. Мужья прощались со своими женами; молодые рыцари шептали своим возлюбленным слова, которые до сих пор не решались произнести. Даже сам Ральф Перси, как бы шутя упрашивал красивую Бесси Невиль подарить ему бант, уверяя ее, что будет носить его во все время похода. Малькольм от души радовался, что и у него было кому передать самые сокровенные мысли, но, увы! – сознание это было его единственным утешением, потому что ему не пришлось еще сказать ни единого слова Эклермонде. Но все-таки он был доволен тем, что ее окружали только молодые девушки, и блуждал вокруг, не в силах удалиться, хотя вполне сознавал всю комичность своего положения. Вспоминая о прежних своих отношениях с ней, ему казалось, что король своим вмешательством лишил его счастья и спокойствия; а вместе с тем он ни за что бы не променял то волнение и отчаяние, испытываемые им теперь, на детское спокойствие прежних дней.