На скамейке возле Нотр-Дам - Ирина Степановская

В это время я в гостинице за завтраком наслаждалась тающими во рту круассанами и горячим кофе, который заботливо подливала мне толстущая негритянка в белом переднике – как я поняла, одновременно и буфетчица и кастелянша. За соседним столиком с аппетитом поедали йогурты и вареные яйца два толстых немца. Третий в их компании – по моим понятиям, совершенно на немца не похожий – меланхоличного вида брюнет в их оживленном разговоре участия не принимал и с грустным видом пил один чай.

Худеет, что ли? Я вспомнила, как худела сама, и понимающе на него посмотрела. Он сначала ответил мне недоумевающим взгдядом, даже оглянулся – ему ли действительно адресована моя улыбка, и, убедившись, что за соседними столиками не было никого, кто еще мог бы привлечь мое внимание, заулыбался мне в ответ. Я доела круассан и раздумывала, не взять ли еще булочку. Негритянка вновь подплыла с фаянсовым кофейником.

Чтобы в Париже я отказывала себе в еде? Хватит, в Москве наголодалась. Я милостиво ей кивнула. Моя чашка наполнилась в третий раз. Круглая булочка на вкус была чуть солоновата, но это оказалось очень вкусно. Я разрезала ее вдоль и намазала маслом. С хрустом откусила сразу половину. Сбоку от меня раздался шум. Это тучные немцы, вставая, отодвигали стулья. Я взглянула в их сторону с набитым ртом. Третий в немецкой компании, извиняясь, мне улыбнулся – мол, прошу прощения за причиненные неудобства.

– Ты идешь, Михаэль? – загремел баритоном один из толстяков, тот, что сидел спиной ко мне. Я не понимала по-немецки, но интонация, действия и имя стали мне понятны.

– Идите, я скоро приду. – Михаэль посмотрел на меня, и я догадалась, что он ответил. Мне стало неудобно. Не поднимая глаз, я стала допивать свой кофе, торопясь уйти (третья чашка все-таки оказалась лишней), и вдруг услышала по-русски:

– Можно мне присесть?

Не знаю, что удивило меня больше: родной язык или то, что кто-то захотел присесть рядом со мной. Я оторопела и поперхнулась. Очевидно, Михаэль расценил это как знак согласия и, осторожно придвинув стул, сел. Я так растерялась, что булочка с маслом утратила для меня всякий вкус. Я осторожно положила ее, недоеденную, на тарелку. Негритянка с кофейником проплыла мимо моего столика, посмотрела на меня, но больше не остановилась. Я проводила ее взглядом. Михаэль молчал.

Я выразительно кивнула ему на негритянку.

– Ну да, сколько же можно кофе наливать? Вдруг посетительница лопнет?

Он вскинулся:

– Вы хотите еще кофе? Я сейчас ей скажу.

Я, протестуя, подняла в ответ обе верхние конечности.

– Ни в коем случае. Иначе я действительно лопну. – Видно, Париж все-таки здорово действовал на меня на ментальном уровне. Иначе с чего бы вдруг я, дама уже предбальзаковского возраста, вдруг изо всех сил надула обе щеки и со всего маху хлопнула ладонями по ним, как по воздушному шару. Звук раздался, я вам скажу, еще тот. Все, кто в этот момент завтракали вокруг нас, человек семь или восемь англичан, дружно повернули в мою сторону головы. Михаэль оторопел и вдруг прыснул со смеха.

– Я еще и не то умею, – с мрачным видом добавила я. – Хотите боевой клич индейцев? – И я в полной готовности продемонстрировать навыки, приобретенные в последние предперестроечные годы в пионерском лагере, открыла рот, вытянула губы трубочкой и уже поднесла к ним руку, собираясь быстро-быстро сложенными пальцами прошлепать по самому их краю.

– Хочу, но только не здесь! – Мы вышли из ресторана в холл, потом на улицу, и уже там, возле входной двери в отель Михаэль вдруг сам открыл точно так же рот и захлопал по своим губам, как только что собиралась сделать я. «У-у-у-уу!» – звук получился дребезжащий, не громкий. У меня бы получилось лучше. Но, впрочем, если в нем и недоставало силы, то техника была соблюдена полностью.

– В лагере научились? – спросила я.

– Да, – он посмотрел на меня, улыбаясь. – В пионерском.

– Под Москвой, – уточнила я.

– Под Москвой. – В его глазах читался вопрос.

– Год будем уточнять? – Я пыталась вспомнить лица десятилетних мальчишек, которые бегали за мной по территории моего лагеря, – и не могла вспомнить ни одного. Все они для меня теперешней слились в одно разгоряченное, грязное, с бешеными глазами лицо.

– Можно уточнить, – он не собирался сдаваться.

– А какой смысл? – я вдруг опомнилась. Зачем я стою здесь с этим человеком? – Ведь если даже вдруг выяснится, что по какому-то странному совпадению мы с вами отдыхали в одном и том же лагере, в один и тот же год и (подумать только!) в одну смену, то все равно я не смогу вспомнить вас, а вы меня. Удачного вам дня. – Я повернулась и вошла назад в отель. Там служащие за стойкой оформляли шумное семейство прибывших итальянцев, а из буфетной комнаты слышалось звяканье посуды – негритянка убирала со столов и заменяла после завтрака бумажные скатерти. Краем глаза я все-таки взглянула в широкое окно. Михаэль стоял, задумчиво подпинывая ногой маленький камушек. Мне почему-то стало жаль его оставлять. Не убудет же меня, если я все-таки спрошу его, в каком он был лагере…

В этот момент широко раскрылись двери лифта, и из него с шумом выкатились оба толстеньких немца и прокатились через холл наружу.

– А-а-а! Вот он где! Мы его ждем в номере, а он, оказывается, уже вышел! – Обе немецкие колбаски подкатились к Михаэлю и, обняв его с двух сторон за плечи, поволокли назад в холл. Я посмотрела на всю эту картину и, пожав плечами, пошла к лифту.

– А можно все-таки узнать, как вас зовут? – Михаэль остановил своих дядек, как я потом узнала, две толстые колбаски были его родственниками со стороны матери, и быстро подошел ко мне.

– Таня, – сказала я и протянула руку.

– Миша. – Он слегка пожал мои пальцы. – Вы здесь надолго?

Я мысленно сосчитала оставшиеся дни и ужаснулась. Оказывается, я в Париже уже третий день.

– До воскресенья, – сказала я и вошла в лифт. Он отошел к своим дядькам, и двери лифта плавно закрылись за мной.

Полеты открывал уже знакомый Лене французский самолет «Мираж». Она заглянула в программу. Пилотировал его летчик с какой-то трудно читаемой фамилией. То ли дело фамилия Валли. Пять букв одинаково пишутся на всех языках. Правда, немного кажется не французской эта фамилия. Но Лена не особенный знаток. Она вздохнула и запрокинула голову в небо. Как бойкий фокстерьер, «Мираж» вырвался с взлетно-посадочной полосы на свободу. Очень быстро набрав высоту, он завертелся вокруг своей оси, молниеносно снижаясь: «бочки» следовали непрерывной спиралью. Казалось, сейчас он неминуемо врежется в землю. Толпа зрителей ахнула, сердце Лены ушло в пятки, но самолет, резво вывернувшись из последнего вращательного движения над самым полем, под аплодисменты зрителей резко ушел вверх и исчез за небольшим лесом. Через мгновение он уже развернулся и на очень высокой скорости, силясь догнать звук собственного двигателя, стал делать петли с переворотами, будто заходя в атаку и справа, и слева. Восторженные зрители бешено аплодировали. Лена мельком взглянула на Мари. Та что было силы отбивала ладони.