Песочница - Борис Кригер

При советской власти это кодло именовалось «творческая интеллигенция». Ее статус был примерно таким же, как современное положение мужчин нестандартной половой ориентации, то есть по мере надобности некоторых из них выставляли напоказ, но большую часть времени гнобили и изничтожали.

Конечно же, к своей прародительнице – настоящей французской богеме – советские рабы свободного творчества не имели никакого отношения. Они хотя и охватывали те же традиционные круги – театральные, литературные, а все больше околотеатральные и псевдоартистические, и, как и положено богеме, обычно вели весьма вздорный образ жизни, не соответствующий общепринятому в социуме, но всем им было далеко до своих прототипов из сборника Анри Мюрже «Сцены из жизни богемы», а тем более из знаменитых опер Пуччини и Леонкавалло с одинаковым названием «Богема»…

Что же представляет собой богема третьего тысячелетия? А всё то же… Экзальтация, фиглярство, наркота… Какие сочные выражения ни звучат под потолками прокуренных жилищ, но на трезвый рассудок они оказываются лишь невольными потугами неестественных убожеств…

А мы всё туда же… Стишки пописываем, пьески кропаем… На нас смотрят с кривыми ухмылками даже бесстрастные облака на небе. Куда уж там до сиволапых наших соотечественников? Кому мы нужны, сотканные из цыганской нищеты и еврейской вздорности провинциалы? Наша страна Великих Дум находится где-то совсем не здесь, и как бы мы ни стремились в ее центр, мы все равно оказываемся где-то с краю, а провинция хороша лишь для забвения, но никак не для солнцестояния в зенитах наших голов.

Наши низменные искания никому не подслащают клюквенную суть кровопролитий, никого не ведут на светлые волхвовые поклонения, не зажигают звезд, не крестят мессий…

Мы не нянчимся с младенцами, которые завтра изменят Вселенную мановением игрушечных сабель, мы не ищем свершения порядком надоевших за столько веков апокалипсических бредней. Мы топчемся на той же самой почве, в которую уйдем, рассыпаясь аморфным прахом, и мы ничуть не лучше тех, кто не ведает стремительного, но обреченного на неминуемое ослепление поиска света.

А Пушкин, дурак, зря стрелялся! Казалось бы, только все начало устраиваться, уже и доходы от своего «Современника» подсчитывал, а тут надо же – БАХ!!! – и нету моего родимого… И как мне теперь понять, что за таинство заключено в этом невероятном сочетании пушкинских строк, имеющих эфемерный, но совершенно неотразимый заряд нечеловеческого совершенства, витающий над пропастью человеческого несовершенства… Но богема ругала и его, пока не снесли на руках, не оплакали да не зарыли понадежнее. А Андерсена так ненавидел родной Копенгаген, что однажды бедняге пришлось анонимно поставить пьесу в театре, которую приняли на ура только потому, что думали – не его это творение…

А я вам так скажу: пьянствовать, развратничать и ругать правительство можно и без всякого обволакивания искусством, и так вечно окруженным несвежей оберткой такой швали, что верный своему рассудку человек отпрянет в немом отвращении и так никогда и не поусердствует добраться до сердцевины, в которой упрятан маленький похищенный мальчик, и имя его – Восторг.

Эстетика духовной нищеты

Войдя под своды храма соусов и аперитивов, два ангела сочли, что им вполне уместно принять человеческий облик и вкусить сполна кулинарную радость бытия, неведомую существам небесным. Но уже после первой смены блюд их стали одолевать человеческие страсти… Нет света без тени, нет попойки без похмелья, нет кокетства без постели, нет правды без сомнений, а посему наша земная жизнь представляет собой исключительное приключение с редкими всплесками вселенского хихиканья…

– Ах, ангел мой, поверьте, что ресторации для того и созданы, чтобы в них питаться… А вовсе не для пущего престижа! И это несправедливо, что в конце обеда иной раз такой счет заломят, что хоть плачь! А все равно идешь и ешь, и заказываешь, даже в меню не глядя, просто по памяти, ибо обстановка решает всё… – недовольно проворчал ангел с неприветливым лицом и отведал креветку, обернутую в тончайшую полоску бекона и запеченную вместе с кусочком ананаса словно в воздушной муке…

– Мне кажется, вас что-то тревожит, а если вы охвачены заботами и волнением, то даже самое роскошное меню не принесет вам удовольствия, – возразил своему хмурому собрату ангел с ликом ясным и благостным и, вытерев ангельские персты салфеткой, ласково погладил своего друга по перышкам.

– Я подумал о том, как медленно угасает в нас жизнь. Сначала не хочется работать, потом в облом вставать по утрам, а там и рукой подать до полного отречения от зачем-то признанных вынужденной необходимостью процедур – ну, вроде трапез или моционов… – продолжил свою мысль неприветливый ангел, скучно ковыряя вилкой в очередном ястве.

– А мне представляется, что это, наоборот, знак отречения от плотского… И это хорошо! – улыбнулся ему в ответ ангел с ликом ясным и успокоительным, при этом мягко отправив в рот запеченное мешочком хрустящее тесто, смоченное в сладком тягучем соусе и неизменно таящее внутри чуть растаявший сыр «бри», один из самых древних французских сыров…

– Ну а как же эстетика жеста? Как же приятный костюм? Умытый подбородок? Сытые потроха? Нет, позвольте повитийствовать, позвольте убедиться в своей неспособности качаться в люльке бытия… – взбеленился неприветливый ангел и отправил в рот шампиньон, фаршированный козьим сыром.

– Что с того, что я позволю вам, как вы заковыристо изволили выразиться, «повитийствовать»? Людям необходимо держать себя в каких-то пределах. Иначе безумие, иначе мрак, досрочное соскальзывание… – всколыхнулся ангел с добрым взглядом, но его прервал хмурый собрат.

– Не будем о мрачном. Ведь вся несуразность заключается в несговорчивости человеческой, зиждущейся на поразительном упрямстве. Вот если бы все договоренности завязывались беспрепятственно, вы представляете, каким нестерпимо сияющим и эффектным был бы подлунный мир? – промолвил мрачный ангел.

– Ну, не скажите… Ведь не складывается у людей не только хорошее… Слава Боссу, слава Всемилостивому, частенько не складывается у людей договориться и о дурном, неприятном, чтобы не сказать разрушительном! – вежливо, но менее покладисто, чем обычно, возразил ангел с приятным ликом, медленно жуя почки в мадере.

– А вы взгляните на любого… Чем человек занят всю свою сознательную и бессознательную канительность? Ну, деньги – это не в счет. Это иллюзорная провокация. Людям только кажется, что безденежье душит, и это вне зависимости от их богатства. Я имею в виду ту бурлящую, пупырящуюся энергию, которая не позволяет умыться поутру, но зато порождает такое количество псевдострастей, что уже не ясно, кто кем повелевает: человек ими, или они человеком! – встрепенулся мрачный ангел и помрачнел окончательно.

– Нужно просто насильственно обучить человека приятному времяпрепровождению. Вот взять его характер и скрутить в трубочку с кремом… А то что же получается? Капитально они себе подпортили привычки… Ни режима, ни вдумчивого настроения. Так, сплошные суетливые всхлипы да дерганья по подворотням… – воспламенился ангел с ликом положительного свойства.

– Да ведь не справиться так запросто со своим нутром… Оно, знаете ли, такое непоседливое. И все из него что-то прет, просто какая-то амебность заедает… То там ложная ножка выпячивается, то тут… – возразил мрачный ангел.

– А вы извольте попробовать относиться к жизни как к устрице! Знаете ли, дома я ни за что этого слизняка не проглотил бы, а в тронном зале ресторации, когда все так торжественно, да с серебряного блюда… Наоборот, проглочу и добавку затребую. Так и с жизнью надобно поступать. Обставить ее приятственно таким образом, чтобы ее слизистая сущность не вызывала биологического отвращения, а наоборот, бодрила своим скромным, но изящным изыском… Эдакая эстетика нищеты! И нищету ведь можно обставить обворожительно… А жизнь? А что жизнь? На лед ее положите, в конце концов… Да, да! Именно на лед! Как устрицу… И не забудьте выжать лимон и сдобрить ее уксусным соусом с мелко покрошенным лучком… Добавьте капельку табаско… Только не дай вам бог излишне плеснуть табаско… Этот красный черт знает, как сделать из языка удавку! – увлекся ангел положительного толка.

– На свете есть и те, кто может обойтись без устриц… – попытался возразить мрачный ангел.

– Вот в это трудно поверить! – отрезал его веселый собрат.

– Увы, это факт… Устрицы, как это ни странно, так и не стали предметом каждодневной необходимости… – пробормотал себе под нос мрачный перьеносец…

– А я бы выдавал их в качестве пособия на бедность… Хотя бы для поддержания эстетики нищеты! Чтобы бедняки в растерянности роняли слизняков на пол и, поскользнувшись на этих устрицах, ломали бы себе руки, все равно растущие у них из задниц, и расшибали бы себе оттуда же растущие головы… Нищие славно устроились… Мало того, что бездельничают, так еще и всем в морду тычут своим нищенством…