Приключения Питера Джойса - Емельян Ярмагаев

Новые настроения — новая песня, которую почему-то принялись напевать матросы. Они пели ее всюду, от бака до княвдигеда — пели с той наглой, по-своему шикарной интонацией, в которой звучали знакомые мне нотки мести и мятежа. Песня была особенная: порядочные моряки ее не поют. К ней издавна пристало мнение, что она пиратская.

Шкипер — эй! Бросай игру —

В море парус Киллигру!

Мореходам не к добру

Встретить парус Киллигру…

Но в пении еще не было главного — начала бунта. Начало — как узел в запутавшейся леске: не сразу его усмотришь. Чудесным образом нить мятежа вилась с ахтеркастеля, из каюты капитана, и, подобно фитилю, тянулась к пороховому погребу — помещению для матросов. Осталось ее поджечь.

Это и случилось вскоре после шторма. Леди Лайнфорт вернулась от капитана утром, после сумасшедшей ночной игры, к себе в каюту. Дело было при мисс Алисе, Генри и Уриэле. Юнга только что принес нам кофе. Смеясь, леди сказала дочери:

— Где колечко с индийским изумрудом? Давай сюда, я его проиграла. И ожерелье твое, и браслеты. — Весело посмотрев на нас, она добавила: — Сейчас вы разинете рты, как акулы. Я всё проиграла. Всё.

Уриэл, утешая, сказал:

— О, вы еще отыграетесь, миледи.

— Нечем, — бойко сказала миледи. — Я продула капитану все деньги за Соулбридж — словом, всё дотла — и еще осталась должна. Я теперь нищая, как этот славный мальчик, — и она дружески хлопнула юнгу по плечу.

Вдруг она рассвирепела:

— Нечего таращиться на меня, как ошпаренные цыплята! Ну, да, мы нищие, у нас нет ни фартинга — наоборот, я еще должна какие-то там сотни фунтов! А все этот сволочной шторм. У меня плохо работает голова в шторм!

Не обращая более ни на кого внимания, она кинулась на свою постель и скоро захрапела.

— Я всегда знала, что с мамой случится что-нибудь подобное, — рассудительно заметила Алиса, прихлебывая кофе. — Она такая невезучая.

— П-пожалуй, матроса из меня не выйдет, — а, мистер Уорсингтон? — сказал Генри.

Кто сразу сник, так это именно Уриэл. Банкротство Лайнфортов не входило в его расчеты — тем более, что в них, может быть, входил брак с мисс Алисой?

Мы поговорили и разошлись, не подозревая, что по фитилю бежит огонь в образе юнги, который со всей резвостью своих молодых ног спешил к матросам передать неслыханную весть.

Когда я спустился в спардек, слух мой снова поразила пиратская песенка:

Едет, едет поутру

К судьям леди Киллигру.

Кличут трубы на заре,

Луч блестит на топоре…

Тут мне встретился Бэк, который, навострив уши, слушал песню. Остановил меня и с несвойственным ему пылом потребовал объяснения, кто такая леди Киллигру и что за подвиг она совершила.

— Уж я-то знаю леди Киллигру! — ревниво вмешалась мисс Алиса, неизвестно как появившаяся над нашими головами у трапа. — Ее портрет висел в галерее Соулбриджа. Жестокосердная крючконосая ведьма! — Презрительно фыркнув, добавила: — Это моя прабабка.

Не обратив никакого внимания на эти исторические комментарии, Бэк просил меня открыть, что означают слова баллады. Я рассказал, что фантазия англичан приписала прабабке мисс Алисы судьбу совсем другой женщины, жившей на противоположной стороне Ла-Манша. Это была не англичанка, а француженка, красавица Жанна де Бельвиль. Когда ее мужа, рыцаря Оливье де Клиссона, которого она страстно любила, казнили в Нанте — это случилось триста лет назад, — то она продала родовой замок и землю, снарядила эскадру и мстила в море правым и виноватым.

Бэк притих — в нем происходила усиленная работа мысли. Глубоко вздохнул: «Как жаль, что она не англичанка!»

— Не жалейте, — зло донеслось сверху. — Хотите — подарю медальон с ее портретом? На нем ей всего семьдесят с небольшим!

Туманными глазами Бэк посмотрел вокруг, отвернулся и побрел прочь. Да, мисс Алиса недаром беспокоилась: он влюбился — самым настоящим образом влюбился в леди Бельвиль-Киллигру! Ему давно не хватало поэзии сильных чувств, он втайне о них мечтал — и вот он нашел их в призраке прекрасной и страшной женщины, которая так неистово любила и ненавидела. А что удивительного? Именно такие трезвые натуры, как Бэк, тянутся к необычайному и роковому. Что-то должно было расшевелить этого не в меру рассудительного парня — пробудить его ум и сердце, и пусть для этого послужит хоть мрачный образ мстительницы из Нанта.

Меж тем в песочных часах мятежа содержимое верхней склянки уже переместилось в нижнюю. Рука судьбы начала переворачивать эти часы. И кто ей помог? Капитан.

Команда почти не видела его со дня отплытия. Это был заурядный кавалерист, яростно презирающий знание, всякие тонкости с высоты своего драгунского самомнения. Душа таких людей — как бесхитростная скульптура дикаря. Когда он вывалился из своей каюты в рубашке и штанах, без мундира, и падающей походкой мертвецки пьяного человека совершил несколько ошеломительных зигзагов по шканцам, все матросские головы повернулись в его сторону. Капитан поскользнулся и тяжело шлепнулся на зад. Потом сумел опереться руками на палубный настил и приподняться.

— О, и здесь пол качается! — открыл он с изумлением. — Вез-де он ка-чается!

И негодующе хлопнул ладонью по доскам палубы. Взрыв матросского хохота потряс палубу. Из всех люков, из-за мачт и строений появились люди. Сначала моряки подбирались к капитану с опаской, потом смелей и смелей.

— По ко-ням! — неистово заорал капитан. — Что за дур-рацкие рожи?! Др-рагун должен быть пьян, но в седле. В сед-ле! Тр-руби сбор!

Живое кольцо вокруг него сомкнулось. Восторгу моряков не было предела.

— Наддай, капитан, — поощряли они. — Ставь все паруса!

— Держи правей на два румба: слева — грот!

— Не расшибись о камбуз!

Я между тем не спускал глаз со штурмана. Сперва морж наблюдал за этой сценой с интересом взрослого к игре мальчишек. Потом поманил боцмана и что-то ему сказал. Коротышка боцман выслушал, кивнул и скрылся. Через минуту я нашел его глазами: он копошился у старинного палубного фальконета, свободно вращающегося на высоком вертлюге. Такой фальконет на небольшом расстоянии мог наделать немало бед, если учесть, что он легко поворачивался под любым углом. Боцман возился с ним, забивая в дуло всякую дрянь: болты, гнутые гвозди, скобы, крупную дробь. Мне приходилось видеть раны от такой картечи: зрелище не для слабонервных.

Итак, боцман трудился над фальконетом, команда резвилась, штурман что-то замышлял. Я снял с борта деревянное ведро на длинном смотанном конце и спустил его вниз. Корабль шел фордевиндом левого галса [106], то есть во всю мощь туго набитых ветром парусов, и мое ведерко, нырнув в исполосованную пеной воду, помчалось вдоль борта назад; я вытянул его с натугой, а затем поставил у шлюпки так, чтобы оно было под рукой.