Безумные Альфы (ЛП) - Роузвуд Ленор

Когда это я начала верить в искупление? В возможность перемен? Особенно — для альф?

Призрак ловит мой взгляд. И держит.

Его глаза пронзают, будто вынимают наружу всё, что я так тщательно прячу. Под таким взглядом я должна бы отступить, закрыться, взорваться. Но почему-то не делаю ни одного из этих шагов.

Моя рука всё ещё лежит на его плече. Мне стоит убрать её. Стоит отстраниться. Но я не двигаюсь. Более того — мне хочется дать ему ещё больше тепла. Стереть ту боль, которая живёт в его глазах.

— Мы больше, чем то, что из нас сделали, — шепчу я, сама удивляясь тому, откуда берутся эти слова. — Мы оба.

Призрак втягивает воздух коротко, почти неслышно.

И тогда — медленно, так осторожно, будто приближается к дикому зверю, который может сорваться — он поднимает руку. Я замираю. Инстинкт орёт — отойди, беги, не позволяй альфе прикасаться. Но я заставляю себя остаться.

Его пальцы останавливаются у моей щеки. Касаются. Легчайшее, едва ощутимое прикосновение, нежность которой я не ожидала от рук, что ломают кости.

Я невольно склоняюсь ближе, закрывая глаза. От его тепла у меня перехватывает дыхание. Когда я снова смотрю на него — взгляд Призрака меня поражает. В нём благоговение. Трепет. Почти… поклонение.

Его пальцы скользят вниз — по линии моей челюсти, по шее. Я непроизвольно напрягаюсь, тело помнит далеко не мягкие прикосновения. Но Призрак не хватает. Не сжимает. Не тянет.

Его прикосновение становится ещё мягче — как дуновение. Он почти не касается, когда проводит пальцами по краю моего шрама.

Наши глаза встречаются. В них — вопрос.

Его вторая рука поднимается, формируя одно слово:

Как?

Я сглатываю. Горло пересохло.

Медленно, будто во сне, моя ладонь поднимается и накрывает его руку — ту, что касается моего шрама.

— Мой шрам? — тихо повторяю я.

Он кивает. Внимание — на мне. Всецело. Нет требования. Нет давления. Только приглашение рассказать — если я хочу.

Я собираюсь. Глубоко вдохнув, решаюсь. Я не рассказывала это никому. Никогда. Но здесь, в ночной тишине его комнаты, под его мягкой рукой, я вдруг хочу.

— Я сделала это сама, — шепчу. — В тринадцать. До того, как меня поймали.

Губы дергаются в кривой усмешке.

— Большой пользы, конечно, не вышло. Но я слышала истории. От матери. От других омег, которые сумели сбежать. Знала, что клеймо делает меня лёгкой добычей. Узнаваемой. Не то чтобы запах не выдаёт… но…

Я провожу пальцами по грубой ткани ожога.

— Я не могла вынести мысли, что меня пометят, сделают собственностью. Что меня сведут к биологии. И… однажды ночью я нагрела железный прут. И поставила клеймо сама. На своих условиях.

Глаза закрываются сами. Память вспыхивает огнём, ярче, чем хотелось бы.

— Было больно. Так больно, как никогда ни до, ни после. Но это было и самым свободным моментом моей жизни.

Когда я снова смотрю на Призрака, его взгляд — не то что должен быть у альфы, услышавшей такое.

Нет осуждения. Нет жалости. Только понимание. Глубокое, до самого дна.

— Остальные в лагере были в ярости, — говорю я едва слышно. — Говорили, что я себя испортила. Что ни один альфа меня теперь не захочет.

Я пожимаю плечами.

— А мне было всё равно. Я знала, что альфы делают с омегами. Что они сделали с моей матерью. И я хотела иметь хоть каплю власти над своим телом.

Тишина накатывает. Я вдруг чувствую себя истощённой — будто вывернула душу наружу. Но рядом с ним это не страшно. Это… безопасно. Будто он действительно понимает.

Призрак поднимает руку. Медленно, отчётливо складывает слово:

С-М-Е-Л-А-Я.

Из меня вырывается смех — настоящий, невольный, хрупкий.

— Не думаю, — качаю я головой. — Я была просто… напуганной. Злой. Отчаянной.

Призрак резко мотает головой.

Уверенно. Несогласный.

И тогда в груди разливается что-то тёплое, настолько непривычное, что я едва узнаю чувство. Так давно никто не видел во мне ничего, кроме проблемы. Груза. Товара.

Но Призрак…

Он видит меня.

Действительно видит.

— Спасибо, — шепчу я, голос дрожит от эмоций.

— За то, что слушаешь. За то, что понимаешь. Я… никогда раньше никому этого не рассказывала.

Призрак кивает, его глаза смягчаются. Медленно, заранее показывая каждое движение, будто боится спугнуть меня, он тянется и берёт мою руку в свою. Его ладонь огромна по сравнению с моей — грубая, мозолистая, но его прикосновение удивительно бережное. Он подносит наши сцепленные пальцы к своей груди, прямо к сердцу.

Этот жест говорит сам за себя.

Даже без слов.

Я не одна.

Больше никогда не одна.

Дыхание у меня перехватывает, внутри что-то тихо и тёплое вспыхивает. Это не пламя, не всепоглощающая буря инстинктов — нет. Это что-то мягкое, устойчивое, почти спокойное. Тепло, от которого хочется приблизиться ещё больше, почувствовать его заботу не только в руках и взгляде, но и в самой атмосфере рядом с ним.

Я медленно беру его руку в свою — не притягивая к себе, не вынуждая, а лишь направляя, чтобы он почувствовал: прикосновение не повод для угрозы. Моя ладонь ложится поверх его, мягко удерживая, позволяя ему самому решить, останется ли он рядом.

Его пальцы дрожат.

Он весь напряжённый, будто любое неверное движение может разрушить что-то хрупкое между нами.

— Ты когда-нибудь… был близок с омегой? — шепчу я едва слышно, не от поиска ответа, а от желания понять его.

Призрак отводит взгляд. По тому, как напрягается линия кожи возле маски, я понимаю — в нём поднимается неуверенность. Он коротко качает головой. Его плечи чуть опускаются, словно этот жест даётся ему тяжело.

Я выдыхаю — мягко, осторожно.

— А… с кем-нибудь? — спрашиваю тише прежнего.

Ещё один крошечный, почти болезненный жест отрицания. Его рука под моей кажется застывшей, как если бы он не знал, что ему разрешено чувствовать. Его одиночество — ощутимое, тяжёлое — обрушивается на меня, и сердце сжимается.

Он не знает, как это — чтобы к нему прикасались не из страха и не по приказу. Не знает, как это — быть желанным, важным, нужным. И я вижу это по тому, как он дышит — тихо, прерывисто, будто боится вдохнуть слишком глубоко и спугнуть собственные надежды.

Мне хочется сказать ему, что он не один. Что его тянущееся к теплу движение — не ошибка. Что в нём нет ничего постыдного. Что-то настолько человеческое прорывается в нём наружу, что я едва удерживаюсь от того, чтобы не обнять его прямо сейчас.

Я наклоняюсь ближе, настолько, что чувствую его дыхание — неровное, едва слышное.

— Ты… хочешь? — спрашиваю тихо, будто слово может разрушить хрупкое пространство между нами.

Призрак замирает.

Настоящая, абсолютная неподвижность — такая, что кажется, будто перестаёт существовать даже воздух вокруг него. Его пальцы на моей талии подрагивают, но не удерживают и не отталкивают — просто находятся там, как если бы он боялся сделать что-то неверное.

На миг мне кажется, что я ошиблась. Что я зашла слишком далеко. Что обрушила на него слишком много чувств сразу.

Я уже начинаю отстраняться, когда он поднимает взгляд.

И то, что я вижу в его глазах, — обжигает. Там я вижу тоску по близости, которую он никогда не знал; страх причинить вред; отчаянная потребность быть принятым; надежда, настолько хрупкая, что от неё болит сердце.

Он кивает — медленно, будто этот жест ломает внутри него целые стены.

У меня перехватывает дыхание, я мягко улыбаюсь. Поднимаю руку и касаюсь края его маски — осторожно, заранее показывая, что он может остановить меня в любой момент. Он вздрагивает, будто от легкого удара током. Но затем — так же медленно, как дышит — наклоняет голову в мою ладонь.

Его глаза закрываются на долю секунды, и это доверие, эта готовность позволить себе почувствовать — куда более сокровенно, чем любое прикосновение.

Когда он снова открывает глаза, в них появляется что-то новое. Тепло, от которого у меня по коже бегут мурашки.