Прогулка в одиночестве - Бентли Литтл

коридору в ванную. Я думал, что мои родители спят, дом казался таким тихим, но в холле я услышал монотонный звук личного разговора. Я медленно прошел по ковру, стараясь не шуметь. Дверь их спальни была открыта, и я слышал, как они разговаривают внутри. Мой отец что-то тихо и неразборчиво сказал.

- Нет - ответила мама, и в ее голосе прозвучало отвращение.

Я не совсем понимал, о чем они говорят, но мне казалось, что я догадывался. Я не должен был этого слышать, да и не хотел слышать, поэтому заткнул уши и поспешил в ванную. Я боялся спускать воду в туалете, боялся, что они услышат меня и поймут, что я слышал их разговор, поэтому просто выскользнул из ванной и быстро вернулся в свою спальню.

Я услышал, как мой отец сказал:

- Неужели мне снова придется делать это самому?

Потом я закрыл дверь, запрыгнул обратно в постель, прикрыл уши краем одеяла и заставил себя снова заснуть.

Утром все было хорошо, все было нормально. Или, по крайней мере, они делали вид, что это так.

Я тоже сделал вид, что все нормально.

Через несколько недель я снова заболел, на этот раз ушной инфекцией. Мама отвела меня к врачу, потом оставила дома в постели, а сама пошла в аптеку за лекарствами. Я был беспокойным, нервным и не хотел лежать в постели, поэтому, как только машина моей матери выехала с подъездной дорожки, я встал, чтобы побродить по дому.

Меня вдруг потянуло в спальню родителей. Когда я был маленький, я проводил много времени в их комнате - спал в их постели, когда мне снились кошмары, разговаривал с отцом, когда он одевался на работу, - но за последние несколько лет между нами установилось негласное правило, что эта комната для меня закрыта.

Теперь, когда я вошел в спальню, мне казалось, что я вторгся в частную собственность, ступил на священную землю, и чувство вины и восторга, которое я испытывал, подходя к некогда знакомой кровати, было похоже на нарушение давно соблюдаемого табу. Я сел на кровать и оглядел комнату. Она казалась мне какой-то другой, ее характер изменился, хотя физические объекты внутри нее не изменились.

Я встал, подошел к ночному столику рядом с маминой стороной кровати и начал его рассматривать. Почти сразу же я нашел книгу. Я взял томик и открыл его. Это была книга с картинками. Фотографии голых людей. Только они были не просто голые, они... что-то делали. Я медленно переворачивал страницы. Это был секс, я знал, и хотя меня возбуждали фотографии, и я бы с удовольствием смотрел на них, если бы их показал мне Теренс, Билли или кто-нибудь другой из моих друзей, но тот факт, что книга принадлежала моей матери, беспокоил меня. Я видел улыбающуюся женщину, сидящую на корточках и держащую руку между ног. Я видел мужчину, стоящего там со своей... штукой, торчащей наружу. Еще одну женщину, стоящую на коленях перед мужчиной и целующую его там.

Я быстро убрал книгу, не желая больше ничего видеть. У меня тряслись руки. Мне было стыдно, тошно и одновременно радостно, и это было беспокоящее, тревожащее чувство. Я представил, как мама покупала книгу и смотрела на картинки.

Я заставил себя думать о чем-то другом.

К тому времени, когда мама вернулась с моим лекарством, я уже лежал в постели. После того, как она вложила его мне в рот, я сел на кровати и задумался, не этим ли она занималась днем, когда я был в школе, а мой отец на работе - смотрела на секс-картинки. Я уставился на нее, и она вдруг показалась мне совсем другой, чем раньше. Она больше не казалась мне матерью. Она выглядела как женщина, притворяющаяся моей матерью. Я позволил ей пощупать мой лоб, измерить температуру, спросить, как я себя чувствую, но был благодарен, когда она наконец ушла.

Я пообедал в постели, немного вздремнул, а когда проснулся, она тихо разговаривала по телефону на кухне. Она долго висела на телефоне, и хотя часть меня хотела проскользнуть в холл и услышать, о чем она говорит, другая часть меня этого не хотела.

Она вошла в мою спальню после того, как положила трубку, чтобы снова дать мне лекарство, села на край кровати и некоторое время смотрела на меня. Было что-то странное в том, как она смотрела на меня, и я не мог понять, была ли она расстроена или сердита. Мне стало интересно, знает ли она, что я видел ее книжку с картинками. А если это именно то, что заставило ее казаться такой странной. Я поморщился, зажал ухо и притворился более больным, чем был на самом деле, чтобы она не сердилась на меня.

- Ты счастлив? - наконец спросила она.

Я посмотрела на нее, сбитый с толку этим вопросом, не совсем понимая, к чему она клонит.

- Да. Я думаю.

Она пристально посмотрела мне в глаза.

- Как ты думаешь, мы счастливы? Твой отец и я?

Мне стало не по себе. Я не хотел этого разговора.

- Не знаю, - пробормотал я.

- Как ты думаешь, мы счастливая семья?

Я хотел, чтобы она ушла, поэтому сморщил лицо и снова лег на подушку.

- У меня болит ухо, - сказал я. 

Она кивнула, пригладила мне волосы и поцеловала в лоб.

- Я знаю.

В тот вечер за ужином я заметил, что мои родители почти не разговаривают друг с другом. Они разговаривали со мной - или, скорее, они говорили мне, чтобы я съел свой салат, съел свой горошек, убрал свою тарелку, - но они, казалось, не разговаривали непосредственно друг с другом.

А было ли такое вообще когда-либо?

Я не мог вспомнить, и это меня беспокоило. Это был мой дом, это были мои родители, мы ели вместе так каждый день. И все же я не мог вспомнить, разговаривали ли они обычно друг с другом или никогда этого не делали. Как будто мой разум был начисто вычищен, а мои воспоминания об ужине начинались с сегодняшней трапезы.

Я притворился, что мое ухо снова вспыхнуло, и, извинившись, пораньше встал из-за стола, пошел в свою спальню и лег спать.

В тот сезон мы с отцом еще раз отправились на охоту, на этот раз только вдвоем, и это была лучшая охота в нашей жизни. Мы ни в