Эстафета поколений: Статьи, очерки, выступления, письма - Всеволод Анисимович Кочетов

тех, кто мешает, о нарывах и опухолях, о гнойниках, о подлецах и разложенцах. Что ж, конечно, и об этом обо всем писать надо, никто и не спорит. Пишите, многоуважаемые. Но только не грабьте самих-то себя как художников. Проявление отрицательного в человеке не имеет такого многообразия, какое имеют проявления положительного — доброго, светлого, благородного. Сосредоточив все свое внимание только на отрицательном, как бы надеваешь шоры на глаза, сужаешь свой горизонт, ограничиваешь свой мир. И мало того, что сам же себя перепугаешь, в конце концов, но и непременно придешь к схеме, к штампу, к бедности мысли, идей, изобразительных средств. Некоторые произведения последнего года со всей очевидностью свидетельствуют об этом. Они до уныния похожи одно на другое, художественно убоги и ничем иным, кроме сенсационной крикливости, привлечь читателя не способны.

Поиск доброго, светлого, благородного, нового распахивает перед художником мир широко, от края до края, потому что нет в человеке предела доброму, светлому и благородному и безграничны, неисчислимы формы, в каких проявляются эти качества. Наш строй, наше общество, наша действительность сделали этот источник доброго неиссякаемым, наполнили его животворной водой.

Три десятка лет назад на заводе, носившем название Северная судостроительная верфь, старый рабочий, с которым мы разгружали баржи с цементом, сказал мне:

— Я хоть и рабочий, но ты, парень, не на меня гляди, не с меня примеривайся. Во мне еще прежнего хламу хоть отбавляй. Во мне рвачинка сидит: работку бы полегче, а рубликов бы побольше. Ты на сына моего равняйся, на Михаила, клепальщиком который на стапелях. Тот другой, тот сознательный. Не зря пословица говорит: новые птицы — новые песни. А у Михаила сын, внук мне то есть, тот и вовсе другой будет. И так далее. Красивый народ, парень, пойдет когда-нибудь. Ты-то увидишь, а я-то нет. Счастливые вы, молодые. — Потом, пораздумав, он добавил: — Только красоту в человеке увидеть надо и объяснить ему ее, чтоб знал, в чем его красота. Для этого глаз нужен, вострый глаз. Что мы с тобой умазавшись оба с головы до ног после работы — каждый дурак увидит. А вот что в душе у нас, чем сильны мы, тут с налету не разберешься. Верно? Верно. Да и что пользы, если нам рассусоливать об этом будут: вы, мол, грязные. Да мы и сами знаем. Без этих объяснений под умывальник идем. А вот пусть мне скажут: есть во мне красота или нету ее? Если скажут — есть, вот она в чем, — что ж, ты думаешь, не призадумаюсь, не оберегу ее, не постараюсь еще краше сделать... Вот как умно-то с человеком поступать надобно!

Он был философом, мой первый учитель жизни, и он был прав: нет для художника большей творческой радости, чем радость открытия хотя бы еще одной новой черточки красивого в человеке.

Должного отражения в литературе ленинградский характер во всей его силе, во всей красоте еще не получил. Перед художниками лежит бескрайнее поле, на котором вспаханы только первые борозды, первые гектары. Сколько их, мужественных, богатых душой, верных идеям коммунизма, красивых и щедрых творцов нового, с биографиями, из которых каждая — готовый роман, трудится под заводскими кровлями Ленинграда, в стенах научно-исследовательских институтов и лабораторий!

1957

ПЕВЕЦ КРАСОТЫ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ

Был май 1944 года. В обугленные артиллерийским огнем сырые мелколесья под Нарвой прилетели зяблики и мухоловки. Когда умолкали пушки, слышались голоса птиц.

В овраге, сидя на ящике из-под снарядов, командир огневого взвода молоденький лейтенант вслух и с выражением читал столпившимся вокруг солдатам рассказ из газеты «Красная звезда».

Повествовалось в рассказе о том, как танковый лейтенант Егор Дремов обгорел в танке, как лицо его изменилось после трудных хирургических операций, как приехал он после госпиталя на побывку в родное село и назвался чужим именем, чтобы ни отец, ни мать не признали его, чтобы не пугать и не расстраивать их своим страшным видом.

«Спать ему отвели на печке, где он помнил каждый кирпич, каждую щель в бревенчатой стене, каждый сучок в потолке. Пахло овчиной, хлебом — тем родным уютом, что не забывается и в смертный час. Мартовский ветер посвистывал над крышей. За перегородкой похрапывал отец. Мать ворочалась, вздыхала, не спала. Лейтенант лежал ничком, лицом в ладони. «Неужто так и не признала, — думал он, — неужто не признала? Мама, мама...»

Рвались, толкая воздух по мелколесью, срубая осколками ветки с искалеченных осин, немецкие мины запевали зяблики в пироксилиновой гари. Но солдаты с погасшими цигарками в руках слышали один голос — голос своего лейтенанта, переживали одну судьбу — судьбу Егора Дремова. Кто знал, может, завтра, а не то и сегодня случится то же самое и с каждым из них — война! — и его тоже не узнают родимая мать и родимый отец, вернись он домой опаленный, обезображенный.

Спросил назавтра — шло по рассказу — Егор Дремов о девушке своей, о Кате Малышевой. Послали за ней, и вместе с сердцем Егора замерли в ожидании солдатские сердца: что-то будет, что-то будет?

«Она подошла близко к нему. Взглянула и, будто ее слегка ударили в грудь, откинулась, испугалась».

— Эх! — сказал один из солдат. Другой зло сплюнул. Лица потемнели у всех.

А лейтенант читал, и каждое слово, прочитанное им, отражалось на обветренных солдатских лицах.

Заволновались, когда — по рассказу — получилось, что на фронт приехали мать Егора Дремова и та красивая девушка — Катя Малышева.

«Егор, — стараясь если не голосом, то хотя бы тоном быть похожим на красивую девушку Катю, читал лейтенант, — я с вами собралась жить навеки. Я вас буду любить верно, очень буду любить... Не отсылайте меня...»

Кто закашлялся, у кого в глазу зачесалось, кто голенище нагнулся подтянуть...

«Да, вот они, русские характеры! — заканчивал чтение лейтенант. — Кажется, прост человек, а придет суровая беда, в большом или в малом, и поднимется в нем великая сила — человеческая красота».

Не раз потом, и там же, возле Нарвы, и южнее, под Псковом, и севернее, на Карельском перешейке, слышал я в то четвертое военное лето, как читали политработники своим