Фатальная ошибка опера Федотова - Мария Зайцева

к такому не готовил, однозначно. И как нужно реагировать в этой ситуации, хер его знает.

Я не знаю.

Знаю только, что сейчас все делаю неправильно, но остановиться никак. Несет меня уже, как лося по гололеду. И копытам не на чем зацепиться.

По лицу Захаровой неожиданно пробегает какая-то странная гримаска, мимолетная, едва уловимая… Боль, отчаяние, обида? Или мне кажется? Определенно кажется, игра света просто, потому что в следующее мгновение она усмехается так незнакомо, очень по-взрослому, снисходительно и скупо, делает шаг ко мне, не глядя, опускается на стул, запрокидывает ногу на ногу…

И , надо сказать, смотрится в этом логове для извращенцев своей. Домина такая, властная сучка. Того и гляди скомандует: “На колени!”. И мне почему-то в этот момент думается, что я… Могу и встать… Для начала…

Но Захарова вообще не настроена играть, даже так жестко. Она смотрит на меня, вздыхает и говорит:

— Знаешь, товарищ капитан, ты можешь быть доволен. Ты своего добился. Очень сильно хотел меня отвадить от себя… Получилось. Молодец.

— Не неси бред, — кривлюсь я, — мы изначально были… Блять, чего я несу? Сопли какие-то… Ты себе напридумывала, соплюшка мелкая, а потом на мне все свои подростковые фантазии реализовывала. А я вообще не планировал ничего такого.

— Да… — кивает она, задумчиво рассматривая меня, словно экспонат в кунсткамере, одновременно удивленно и чуть брезгливо, — не планировал… И я напридумывала, ты прав. Просто в моей тупой жизни ты был самым светлым пятном. И ничего это пятно не могло… испачкать. Даже то, что ты гнал меня от себя. Даже твои многочисленные бабы. Даже твое рычание… Ты рычал, но я видела, что хотел… И я хотела. Мы оба получили то, что хотели, так?

— Не так!

— Так. Я, хоть и не девственница теперь, по твоей милости, но дурой никогда не была. И насмотрелась всякого. И умею отличать, когда мужчина реально смотрит и хочет трахнуть. Ты, товарищ капитан, херовый разведчик. Не умеешь прятать эмоции. Мне было сначала неприятно, что отталкиваешь, а потом… Потом стало интересно довести тебя до белого каления… И поиметь. По-моему, у меня все получилось, да?

— Но поимел-то тебя я…

— Продолжай утешать себя, товарищ капитан.

— Если ты все, что хотела, уже получила от меня, какого хера сейчас плакала в туалете? Кошка тебя расстроила? — я смотрю на Захарову, жадно, пытаясь опять уловить ту мимолетную эмоцию, что недавно мелькала на лице. Но Захарова — кремень.

Смотрит, усмехается.

— Я просто дым сигаретный не люблю, глаза слезятся, — поясняет она, — а насчет кошки… Нет, товарищ капитан, кошка меня не расстроила. Мне просто противно стало. И сейчас противно, что ты меня после нее касался. Блох боюсь подцепить. Так что ты иди, лови ее, но потом не забудь дезинсекцию вызвать. А за мной не ходи, у меня теперь новый интерес.

— Карась?

— Зачем мне Карась, когда есть начальник МВД области? — усмехается она холодно.

Я смотрю на нее, все еще не веря, все еще пытаясь найти в этой ледяной стерве ту искреннюю малышку Захарову, так отчаянно целовавшую меня в кабинете в свои восемнадцать. Ту страстную открытую девушку, так доверчиво отдававшуюся мне в свой первый раз… Ищу и не нахожу.

Все это — маски.

И та ледяная дрянь, что стоит сейчас передо мной, тоже маска?

— Не ходи за мной, товарищ капитан, — добивает она меня, — не обломится тебе больше.

Дверь хлопает, она уходит, а я остаюсь сидеть, тупо пялясь перед собой.

А затем встаю и выхожу.

Из кабиента.

Из клуба.

Нахер, как она и отправила.

Глава 22

На парковке меня окликают из стоящей чуть в стороне,  на стоянке для персонала,  черной тачки:

— Владимир Викторович! Игорь Геннадьевич настоятельно просил вас проводить.

Моргаю, пытаясь понять, о чем говорит незнакомый парень в костюме,  затем усмехаюсь. Папа Солнечный — продуманный тип.

Повезло Игорехе.

Или не повезло. Слишком продуманный. Хорошо, что мой не такой. Попроще, попонятней. Попредсказуемей.

Сажусь в машину, говорю адрес дома.

И еду, тупо пялясь в окно и переживая разговор с Захаровой. Отчетливо понимаю, что это конец.

Финал.

После такого я просто даже разговаривать с ней не буду. И она со мной тоже.

Отчего-то до боли жаль всего, в груди тянет. Главное, не было же ничего, кроме моего и только моего помешательства… А странным образом без этого пусто и тяжело.

Хочется курить, но Солнечный-старший не курит и, наверняка, не терпит дыма в салоне.

Потому просто дышу, пытаясь успокоиться.

Вот и все, Федот.

Так тупо.

Так нелепо…

Не хотел ведь влезать, какого хера все?

Закрываю глаза, вижу перед собой лицо Захаровой. Не такое, как сейчас, холодное, мертвенное, чужое, а то, что было, когда я брал ее первый раз, пьяный, злой, жестокий. Как она на меня смотрела! Как широко раскрыты были ее глаза! А в них…

Блять! Не может такого быть! Не может просто! Не верю!

— Эй… Погоди… — говорю я водителю, — давай в другое место!

Водитель, не задавая лишних вопросов, просто поворачивает в нужном направлении.

И через пять минут я уже стою у дома Захаровой и смотрю на темные окна ее квартиры.

Машина Солнечного-старшего уезжает, и я остаюсь один, в темном пустом дворе.

Оглядываюсь, реально только теперь понимая, где оказался, и бессильно валюсь на лавочку на детской площадке.

Ну вот не дурак ли? Какого хера делаю тут? Что хочу спросить?

У меня совсем нет никакой мужской гордости? Она послала, она все очень четко прояснила…

Ее глаза, темные, напряженные, доверчивые… Ее стон, первый, сладкий стон, в наш первый раз. Ее наивный взгляд в восемнадцать… Трахни меня, Федотов… Я тебя давно люблю…

Блять…

И я, дурак, это все проебал…

Мои дурные мысли разрывает трель телефонного звонка. Смотрю на номер. Тапаю на зеленую кнопку.

— Федот, у меня дочь родилась, прикинь? — голос Сома возбужденный, довольный и безмерно удивленный. Словно он до сих пор не верит в случившееся.

— Поздравляю, — говорю