Фатальная ошибка опера Федотова - Мария Зайцева

Фатальная ошибка опера Федотова

Пролог

— Слышь, начальник, отпусти, а?

Мелкая засранка смотрит глазами котика из Шрека, выпячивает пухлую нижнюю губу, по-блатному тянет гласные. И где только научилась, мерзавка?

Я прикуриваю, не обращая внимания на представление, разворачивающееся перед моим носом, тыкаю пальцами в кнопки клавы, набивая текст нового протокола.

Аська сопит, ерзает, привстает, пытясь заглянуть в экран, садится обратно, вздыхает, ерошит волосы, короче , все делает, чтоб отвлечь от работы. Качественно.

Но я не отвлекаюсь.

Ее ужимки выучил уже давным давно, не первый раз она тут, у меня перед столом, представление устраивает.

Поняв, что меня не проймешь, Аська опять затягивает на одной сиротской ноте:

— Ну нача-а-альник…

— Ася, — отрываюсь я от протокола, — может, хватит, а? Ты откуда это слово отрыла? У вас там что, рен тв подключили, что ли?

— Куда? — хлопает она ресницами. Длиннющими, кстати, придающими худому лицу кукольное выражение. Очень оно ей, это выражение, на улице помогает… Если вдруг попадается она, или кто-то из их веселой гоп-компании, то чаще всего сердобольные люди, глянув вот в такие несчастные глазки на пол лица, смягчаются и отпускают. Как такую милоту можно обидеть?

Ага, еще как можно. Главное, чтоб она вас не обидела, милота эта.

Плавали, знаем.

— Что,  “куда”? — пиздец, диалог у нас, конечно, увлекательный. — На телевизор.

— Какой телевизор, о чем ты, начальник? — усмехается Аська, и эта усмешка на детском лице смотрится очень даже по-взрослому, — у нас отродясь такой радости не водилось. Мы ж не центральные.

Центральными они называют ребят, живущих в Центральном детском доме, который, как понятно из названия, находится в центре. И является образцовым детским домом. Само собой разумеется, что там есть все, и телевизоры, и телефоны у детей, и новые хорошие игрушки, и постоянная спонсорская помощь. Это не считая дотаций от государства.

А Аська живет в “Западе”. То есть, в детском доме номер три, расположенном в другом районе города, западном, как можно понять опять же из названия.

Из достопримечательностей там промзона с кирпичным заводом и военная часть  с вечно голодными срочниками.

Дотации , конечно, есть, и спонсорская помощь тоже, но до детей это все дело не доходит. Я, когда работал в отделе по делам несовершеннолетних, еще лет пять назад, сразу после армии, пару раз наведывался туда. Впечатлений получил массу…

Тогда же и с этой засранкой познакомился… Если б знал, какой крест себе на спину взваливаю, бежал бы куда глаза глядят, ей-богу…

— Ладно, замнем, — решаю я не развивать тему телевизора. Смысла нет. Расследовать исчезновение бытовой техники, которую в последний раз дарили спонсоры и в числе которой, я точно знаю, были три телевизора, я не собираюсь. И без того завален по самые уши, моральных сил никаких не хватит.

И нет, мне не стыдно.

Мне никак.

Атрофировалось все уже давным давно. Мне бы теперь тупо разгрести все, что есть, чтоб на премию заработать в конце месяца. Но это, похоже, к категории мечт относится.

— Ты мне лучше скажи, какого хера ты полезла опять на склад? И , самое главное, как умудрилась спалиться. А если б я не узнал? А? У нас полно новичков, не все в курсе, что надо с тобой делать при поимке. Завели б дело опять, и что? Тебе скоро восемнадцать, по полной ведь пойдешь.

— Мне вчера восемнадцать исполнилось, — обидчиво говорит Аська, — забыл, начальник?

— А с какого хера мне помнить? — удивляюсь я наглости засранки. — У меня дел , кроме тебя, хватает. Поздравляю, кстати.

— Спасибо, — дует она губы, а я поражаюсь в очередной раз преображению.

Ну надо же, только что сидела такая печально приблатненная коза, чуть ли не по фене со мной разговаривала, а сейчас вся из себя нежная обиженка. Очередная маска, не иначе…

— Если есть восемнадцать, значит, должна понимать, покрывать я тебя больше не смогу, даже по старой памяти… И переводят меня, к тому же.

— Куда? — она таращится с неподдельным удивлением, и это уже не игра.

— На повышение, в другой отдел. Теперь не тут буду сидеть, а на Мичурина.

Мичурина — это тоже центр, но там другое совсем. И Аська, если будет как обычно залетать со своими придурками, туда никак не попадет.

— То есть… — тихо говорит она, — я тебя больше и не увижу?

— Вполне вероятно, — киваю я, — так что сейчас я тебя отпущу, уже договорился с ребятами, но больше не смогу… Сама понимаешь, каждый раз они меня не до…

Тут меня вынужденно прерывают.

Поцелуем.

Я, охренев от смены действий и вообще творящейся фигни, выпадаю из реальности на пару мгновений, машинально кладу руки на талию прижавшейся ко мне Аськи, словно в трансе отмечая ее тонкость под многослойной пацанской одеждой,  раскрываю рот, позволяя юркому остренькому язычку нагло скользнуть внутрь.

Не то, чтоб отвечаю, но и не прерываю.

Сначала реально от шока, потому что уж в таком ракурсе я эту мелкую шмакодявку никогда не рассматривал. Она же… Она же не девка. Она пацан. Или нечто бесполое, вечно замурзанное, нахальное и безбашенное.

Оно не может так целовать…

Может.

И целует.

Отчаянно, дерзко, с болью какой-то затаенной и нежностью. Неопытно, но с большим энтузиазмом. Подкупающе искренне.

Меня так никогда не целовали…

Аська ощущает мои руки на талии и отчаянно жмется сильнее, стонет тихо мне в губы, зарывает пальцы в волосы на затылке…

И этот тихий, сладкий стон одновременно заводит еще сильнее и заставляет протрезветь и прийти в себя.

Я с трудом отдираю от себя девчонку, отталкиваю ее, откидывая  на жесткий кожаный диванчик, специально поставленный для того, чтоб кемарить на нем во время ночных дежурств.

Аська шокированно хлопает ресницами, облизывает губы, и я с досадой отмечаю, что вот в таком ракурсе, развалившись на диване, без кепки, с растрепанными волосами и красными, зацелованными губами, она выглядит… соблазнительно. Даже хочется подхватить ее и продолжить начатое.

Но этот бред появляется в