Грандиозное приключение - Бейнбридж Берил

Наконец-то Мередит на нее посмотрел. Я закрутила с другим, думала она, задрав подбородок и летя через зал.

Когда они вернулись за стол, к рождественскому пудингу, Джон Харбор уже занял ее место, и ей пришлось сесть рядом с О’Харой. Подошла какая-то дамочка, сунула ему воздушный шарик под автограф, он вынул самописку, стал выводить скрипучую роспись. Шарик лопнул на последней букве. Дамочка сказала, что это не важно. И они оба на корточках стали шарить руками по полу из-за этого сморщенного клочка с его именем. Больше О’Хара не приглашал Стеллу танцевать. Слишком сосредоточился, уговаривая Бэбз Осборн, чтоб не звонила своему Станиславу.

Через полчаса Мередит объявил, что хорошенького понемножку. Лично ему и Бонни пора ко всенощной. Стелла надеялась, что он ее тоже позовет, но он даже не попрощался как следует, не то чтоб поздравить с праздником. Вот только-только сидел, был здесь, а через секунду пробирался между танцующими, оставя Джеффри спать щекою на булочке, блестя мишурой в волосах.

— Хочешь, я тебя подброшу на мотоцикле? — спросил О’Хара, и Стелла сразу согласилась, чуть не бегом бросилась из ресторана, даже не помахала на прощанье остающимся, очумело кружащим в вальсе.

Десмонд Фэрчайлд, переступая через прожекторные огни, задрав брюки над волосатыми голенями, кричал ей что-то. Она притворилась, что не видит. Главное надо было догнать Мередита.

О’Хара долго возился с мотоциклом.

— Тебе куда? — спросил, когда наконец встрепенулся стартер, и она ему показала не в ту сторону, чтобы им догнать плетущуюся ко всенощной троицу.

Она выкрикивала команды, противоречившие одна другой.

«Скорей, скорей», — приказывала, когда они потащились вверх по Браунлоу-хилл, где не оказалось Мередита. «Потише», — кричала, когда они загрохали по Родни-стрит. Ей плевать было, что подумает О’Хара. На всё было плевать. Лишь бы Мередит увидел, как она сидит на этой роскошной белой машине. Вот тут он поймет, что может ее потерять, и они с О’Харой скрестят злые, разящие взоры. Если бы взгляды могли убивать[27]1, думала она, прижимаясь к холодной коже пальто О’Хары, а ветер, заставляя жмуриться, остегивал ее волосами.

Она чуть не потеряла надежду и вдруг увидела: Мередит под ручку с Бонни и с Грейс сходят с тротуара возле Женской больницы.

— Тише, тише! — завопила она через плечо О’Хары, испугавшись, что они пролетят незамеченные.

Бонни и Грейс ее видели, это уж точно. Бонни ошалело отпрянул, потянув за собой Мередита. Грейс приветственно взмахнула сумочкой, шерстяной моток поскакал по мостовой. Стелла долго, долго, махала, махала, когда мотоцикл давно завернул за угол.

Она ему не позволила довезти ее до «Аберхаус-отеля». Попросила остановиться на соседней улице. Не хватало, чтоб дядя Вернон выскочил из подвала и лез со своими разговорами.

— Не зайдешь на чашечку чая? — предложил О’Хара. — Я тут рядом живу.

— Если вы хотите, — согласилась Стелла. — Интересно посмотреть, как люди живут.

Посмотрев, она просто оторопела. Было, в общем-то, убрано, но ничегошеньки ценного на камине, и мебель — ну вся буквально так и просилась на свалку. Она удивилась, что он живет в такой бедности — знаменитый ведь человек.

— Не очень тут благотворно, — сказала она, озирая обшарпанные плинтусы, разводы на стенах.

— Я здесь когда-то был счастлив, — сказал он ей. Сесть было негде, кроме узкой койки возле камина.

— Чем-то пахнет, — сказала Стелла. — У меня очень развитый нюх.

Он извинился за сырость, но она покачала головой.

— Нет, тот запах я знаю, он сладкий. Тут другое. — И сморщила нос, определяя, чем пахнет.

— Скипидар! — крикнула она наконец. — Скипидар и еще льняное масло.

Потрясенный, он стал рассказывать ей про Кили, вспоминать зажигательные истории, когда Кили что-то или кого-то поджег. Она поощрительно улыбалась, так что даже ей скулы свело. Да, веселая была жизнь, заключил он.

— А где он теперь? — спросила она, подозревая, что за решеткой.

— Я потерял его из виду, когда он призвался в авиацию. Не вполне уверен, что он остался жив. У меня дома есть одна его картина — эта вот комната и я — в дверях стою. Мне страшно нравится.

— Мистер Поттер разбирается в живописи. Он меня водил в галерею Уокера[28]. Кому больше нравится религиозная живопись.

— Уж конечно, — сказал О’Хара.

Чем-то, она ясно видела, он был озабочен. Не совсем ловко с ней себя чувствовал. Все присматривался, будто ждал, что вот она выкинет номер, вылетит, например, в дымоход.

Вдруг он ее поцеловал. Она послушно приоткрыла губы и не шелохнулась. Когда он ее отпустил, она вытерла рот рукавом.

Он сказал:

— Надо бы тебя домой отвезти.

Голос звучал сердито.

— Если вам все равно, я могу остаться, — сказала она.

Так и так этого не миновать, а сегодня ли, завтра — какая разница. Пора было с этим покончить.

Это оказалось странно, необычно — уж точно. Она испытала легкий трепет, грусть, и было трудновато и дико неловко: последнее в связи с раздеванием. «Египет милый мой, я умираю»[29], — стукнуло у нее в голове, когда бюстгальтер Дотти Вланделл падал на пыльный пол. Она и не представляла себе, чтоб к этой сборке деталей могла подметаться поэзия.

“Я могу подумать — что смерть, костлявый аспид, по любви — тебя живьем в объятья залучила[30], — цитировала она про себя, когда О’Хара лег на нее и сгреб под голой, грубой лампой. Хотя О’Хара был не костлявый, да и не аспид. «Стелла Марис», — пробормотал он ей в волосы и отскочил, как скачет по берегу рыба.

Когда это, очевидно, кончилось — он уже не так тяжело дышал и лежал рядом с закрытыми глазами, — она спросила, кто это Стелла Марис.

— Я это сказал? — спросил он, сел и начал причесываться. — Я знал одну девушку с таким именем — давным-давно. В переводе значит — Звезда Морей.

— Стелла Марис, — повторила она. — Красиво.

— Это не ее настоящее имя. Просто сама выдумала.

Она как-то презрительно осматривала его плотные плечи.

Он надел рубашку и предложил ей ополоснуться под умывальником.

Она отказалась: купалась только вчера.

— Ты не бойся, — сказал он. — Я был очень осторожен. Я не безответственный человек.

Она решила, что он думает про детей. Она и не беспокоилась. Если то, что она совершила, — грех, значит, ей и положено наказание.

— Теперь-то чего уж, — сказала она.

Если б она только на секунду дала слабину, выговорила единое нежное слово прощения, дружбы, она б разревелась. В зачаточной победной улыбочке, в выражении глаз уже явно сквозило мученичество.

— Тебе было хорошо? — спросил он, отводя взгляд.

— Так себе, — призналась она. — Тут, наверно, нужна сноровка. Это очень личное, правда?

Он настоял на том, чтоб ее проводить, но на углу она от него убежала. Он был недоволен собой. Спазм пережитой радости, как ни был остр, позабылся. К тому же его не на шутку шокировала легкость, с какой она приняла случившееся. Не плакала, не прижималась к нему, не выпытывала, как он к ней относится, и не думала плести наивной, очаровательной чуши про любовь до гроба, ожидаемой от только что лишенной невинности юной девушки. Он нисколько не сомневался, что она понятия не имела о том, как нежен он был, как заботлив. Одним словом — сплошное не то.

*

Стелла не пошла домой, верней, пошла не сразу. Она самым быстрым шагом прошла к реке, мимо утлых домишек за церковью. Ветер тянул в гору такую вонь от сырого зерна, что она просто задыхалась.

Телефонную будку около миссии занял какой-то мужчина. Она скрючилась в тени у входа и разглядывала отуманенные елочные огни, мигающие во втором этаже дома напротив. Маленькая девочка не то куклу, не то ребенка взад-вперед носила за окнами.

На улице было холодно. Над черными цилиндрами заводских труб створаживались химические облака. От доков несся ровный уличный гул, и бился в горячей тьме пульс рафинадной фабрики. Наконец мужчина вышел, пошатываясь, в сосисочном ожерелье.