Грандиозное приключение - Бейнбридж Берил

Отец Дули возражал, что это не имеет отношения к делу, и продолжал свои манифестации. Доктор Парвин уволок его домой. Мередит, в войну наблюдавший кровопролитие исключительно из тылового обоза, объявил перерыв, спрыгнул в оркестр и сел к роялю увечить Баха.

*

После исполнения гимна, перед поднятием занавеса Роза толкнула речь о смешанных чувствах в связи с несчастным случаем, выпавшим на долю Ричарда Сент-Айвза. Смешанных, пояснила она, потому что театр тем самым имел возможность пригласить П.Л.О’Хару. Она привлекла внимание зала к раненному герою, который, оперев ногу на подушками устланные козлы, загромождающие центральный проход, сидел, окутанный красным пледом, в третьем ряду. Его приветствовали овациями, и внучка Рашфорта, плотная девочка в кудерьках, подбежала и поднесла ему букет. Это она потом взвизгнула так отчаянно, когда Крюк впервые явился на сцене, когтя дымный воздух над заледенелой рекой.

После последнего вызова Бонни вошел в реквизитную и пригласил Стеллу посидеть со всеми в «Коммерческом отеле». Лицензионное время кончилось, и «Устричный бар» закрылся.

— Пойдем, развлечешься, — сказал он и прибавил галантно: — Ты отлично справилась с факелом.

— Большое вам спасибо, — сказала она. Ей страшно хотелось пойти, но идея претила.

— И вы тоже, Джордж, — сказал Бонни.

Джордж уклонился. Если он опять припозднится,его благоверная намылит ему шею по первое число.

Стелла кинулась наверх — причепуриться в гримерке статистов. Хотела снять спецовку — поднизом была блузка Лили, — но, когда расстегнулась, глянула в зеркало, оказалось, что у нее странно торчит грудь. Хотела, чтоб поправить дело, снять бюстгальтер, но передумала — вдруг Дотти заметит и отпустит нескромное замечание личного характера насчет ее созревания.

Она просто себе не представляла, как она сунется в этот «Коммерческий отель», если никто ее туда не введет. Бэбз и Грейс, конечно, возьмут такси. Но если сойти вниз чересчур быстро, получится, что она рассчитывает прокатиться нашармачка, вот закавыка, а если задержаться — они уедут, и тогда вообще непонятно, как ей набраться храбрости и не сбежать.

Она пошла искать Джеффри. Швейцар сказал, что он уже ушел. Выбравшись наконец на улицу, она увидела метрах в ста спины Джона Харбора с Мередитом. Села на корточки и завязывала несуществующие шнурки, пока оба не перешли Клэйтон-сквер и не завернули за угол, к Болд-стрит.

Нет, не могу, решила она. Кому нужны эти посиделки? И повернула к дому, обходным путем, чтоб на кого-нибудь не напороться. Она сама на себя злилась, что такая ерунда ее выбивает из колеи. Будь она отпрыском пьянчужек со Скотланд-роуд или уродись, скажем, с заячьей губой, как дочка Ма Тангов, — тогда бы еще понятно. Ну неужели нельзя перебороть свою природу хотя бы на десять секунд, пока открываешь дверь и переступаешь порог этого несчастного отеля?

Она двинулась к телефону-автомату возле «Починки старых кукол», но тут услышала рокот притормаживающего на обочине рядом с ней мотоцикла. Оглянулась и узнала О’Хару. Он был в шлеме, который облюбовал в день приезда, в защитных очках и, когда их снял, стал похож на сову: на темном от сажи лице глаза моргают в белых обводьях.

— Прыгай! — И он похлопал по заднему сиденью.

Стелла вцепилась в хрусткую кожу его пальто, и они загрохотали вверх, в гору, взревели вдоль Хоуп-стрит, полетели мимо миссии, института, мимо обрушенного силуэта методистской церкви. Босоногого мальчишку, впряженного в деревянную телегу и втягивающего ее в проулок, сиганувшего к стене кота — обоих сразу схватили фары и отдали тьме, и мотоцикл мчался дальше, дальше, прошуршал по треугольному блеску воды между волнорезами трамвайных путей и с разлета пристал у «Коммерческого отеля».

Хозяйка Мередита предоставила в их распоряжение заднюю гостиную. Огонь в камине, бутерброды на чайном столике. Один пират налил Стелле полстакана джина. Она залпом выпила и закашлялась.

Провозглашались тосты за Мэри Дир и О’Хару. Спектакль изумительный, идеальный, идеальный. Прелесть немыслимая. Семь раз давали занавес, и вызывали бы еще, если бы Роза, обеспокоенная грозившими рабочим сцены сверхурочными, не сигнализировала Фредди Рейналду, что пора вытуривать публику.

А этот детский вопль во втором акте, и потом это шиканье… а взрыв рыданий, когда Чинь-Чинь выпила яд и Питер объявил, что она умрет… а этот вздох, который прошелестел, да, именно прошелестел по залу, когда Питер, один на скале в лагуне под луной, всходящей над Никогданией, слышит печальный русалочий крик…

О’Хара от имени труппы сказал несколько слов в честь Мередита. Проделана замечательная работа, в чрезвычайно трудных условиях. Превосходно решена проблема освещения.

Мередит, сидевший по-турецки на полу в своей спортивной куртке, в ответ поднял стакан.

— Очень мило, — вякнул он. — Такие хвалы, из таких уст.

Стелла спросила Джона Харбора, не видал ли он Джеффри.

— Ушел, — сказал Харбор. — Скорей всего дуется. — И стал ее просвещать, почему он считает, что сегодняшняя игра О’Хары сопоставима с великими шекспировскими ролями таких корифеев, как Ралфи и Ларри[24].

— Он абсолютно подчинил себе зал! — восклицал он. — Как они его ненавидели. Эти его выпады, позы, эта сатанинская усмешка… и учтивость, от которой мороз по коже… — Но он, кажется, вдруг сообразил, с кем говорит, оборвал себя на полуслове и бросил ее ради Мэри Дир. Сидя у ее ног, жадно заглядывая в детское, увядшее личико, он все начал по новой: «Вы абсолютно подчинили себе зал. Как они вас любили…» О’Хару заарканила Бэбз Осборн. Читала ему отрывки из письма какого-то типа с иностранной фамилией.

— Вот, слушайте, — приставала. — «Я не могу вести себя с тобой как со случайной подружкой. Будь мои чувства менее глубоки, я бы себя не заставил с тобой расстаться». Ну, видите, как он страдает? Ясно, правда же, что он до сих пор меня любит, да?

— Да, — говорил О’Хара. — Куда уж ясней.

Он смотрел на Стеллу. Она стояла у камина, прислонясь к креслу, на котором теперь уже хозяином праздника сидел Мередит. При рыжих волосах у нее были черные брови и пряменький носик.

— И почему он не может вести себя со мной как со случайной подружкой? И то лучше бы, чем ничего, правда? — стенала Бэбз.

Стелла совсем расхрабрилась. «Я сожгла корабли», — подумала она и, усевшись на ручку Мередитова кресла, слушала, как один пират ему рассказывал, что, будучи в городе, показывался тому же дантисту, что и наш милый Джонни. А еще они как-то с ним выпивали в Шафтсбери — с Джонни, не с дантистом — и до чего же, честно, чудесный мальчик. Там, конечно, была еще куча народу. Не то чтоб они вдвоем.

— Разумеется, — сказал Мередит и зевнул.

Кто-то поставил фокстрот, и Десмонд Фэрчайлд закачался с Дотти в углу гостиной. Она купила ему новый котелок с крошечными синими перышками, заткнутыми за околыш. Он льнул к ней, как к матери, сонно покоя голову у нее на плече и теребя поля своей шляпы. Дотти поглядывала через всю комнату туда, где, приобняв Бэбз Осборн, стоял О’Хара.

Бонни поднес Мередиту тарелочку с бутербродами. Тот отмахнулся. Стелла сказала, что тоже не голодна.

— Я не могу есть, когда я с вами, — сказала она Мередиту. — Меня просто вырвет. Это комплимент, правда-правда.

— Приходилось выслушивать и более лестные, — сказал он. Но, кажется, был доволен.

— Ничего не хочу. Ни сырного печенья, ни тарталеток. Только хочу слушать.

— Мне, по-моему, особенно и сказать-то нечего, — сказал он и прикрыл глаза, вверх-вниз мотая ногой в такт патефону. Она смотрела, как красные, как синие огни «Золотого дракона», прошив улицу, вспыхивают на стене.

— Я знала, что так будет, — сказала она. — Вот знала, и все.

Она даже не ему это сказала, она думала, он уснул. Он сказал:

— Это не моя комната. Моя — сзади, оттуда виден угол церкви.

— Мой дедушка там играл на органе, — сказала Стелла. — Когда пела Клара Батт[25].

Она подняла глаза и встретила взгляд О’Хары из-за ходуном ходившего плеча Бэбз Осборн.