Прощай, моя красотка - Рэймонд Чандлер

Фланелевая пижама. Как в больнице округа. На пижаме никаких деталей, ни одного лишнего стежка. Грубый материал, воротник натирает шею, которая еще болит. Я начал вспоминать. В горле пекло, словно там дюжина ссадин. «А, индеец! О'кей, Хемингуэй. Вы хотите стать детективом? Хорошо зарабатывать? Всего девять простых уроков! По окончании обеспечиваем значком», — я рассуждал. Значит, я еще не на том свете.

Горло болело, но пальцы, ощупывающие его, ничего не чувствовали. Казалось, что вместо пальцев — связка бананов. Посмотрел на руки. Пальцы как пальцы. Так себе.

Была ночь. За окнами чернел необъятный мир. Белая полусфера светильника свисала на трех медных цепях в центре комнаты. Вдоль кромки светильника чередовались оранжевые и голубые выступы. Я уставился на них, одурев от дыма. Вдруг эти выступы стали раскрываться, как маленькие картофелины, и из них повысовывались головы. Кукольные, крошечные, но живые головы. На меня смотрело личико в капитанской фуражке, пушистая блондинка в разрисованной шляпке и худой человек с криво висящим галстуком, похожий на официанта в пляжном ресторанчике. Он открыл рот и ухмыльнулся:

— Вы бы хотели бифштекс с кровью или его дожарить, сэр?

Я закрыл глаза, зажмурился, а когда их снова открыл, то увидел только светильник из поддельного фарфора, висящий на трех цепях.

Но дым все еще неподвижно висел в воздухе. Я взял простыню за уголок и вытер пот со лба онемевшими пальцами. Сдурел. Совсем сошел с ума.

Я сел на кровати, осторожно опустил босые ноги и коснулся пола. Почувствовалось покалывание иголок и булавок. «Галантерея налево, мадам. Исключительно большие булавки направо». Ноги начали твердо чувствовать пол. Я встал. Но слишком резко. Ноги подкосились, и я, тяжело дыша, схватился за край кровати, а голос, исходивший откуда-то снизу, повторял одно и то же: «У тебя белая горячка… у тебя белая горячка… у тебя белая горячка».

Я сделал первые шаги. Мотало, как пьяного. На маленьком эмалированном столике, расположенном между двумя зарешеченными окнами, стояла начатая бутылка виски. Я пошел к ней. Несмотря ни на что, в мире много хороших людей. Например, парень, оставивший мне полбутылки виски. У него такое же большое сердце, как надувной спасательный жилет.

Я дошел до столика и, положив бесчувственные руки на бутылку, поднес ее ко рту. При этом вспотел так, как будто поднял один конец моста «Золотые Ворота».

Я пил долго с неаккуратной жадностью. Затем осторожно поставил бутылку на место и обтер ладонью подбородок. У виски был необычный, очень терпкий вкус. Пока я осознал, что у виски странный вкус, я успел заметить умывальник, втиснутый в угол комнаты. Меня вырвало.

Время, однако, текло. Агония рвоты, шатание, полубессознательное состояние, висение на краю раковины и жалкие потуги издать крик о помощи остались в прошлом.

Полегчало. Я доковылял до кровати и повалился на спину. И снова стал, тяжело дыша, рассматривать дым. Он теперь виделся каким-то нереальным, неясным.

Может быть, его вовсе не было, а мне он только привиделся. В следующее мгновение дым внезапно исчез, и свет из белой полусферы резко выделил каждый предмет.

Я снова сел. Большой деревянный стул стоял у стены возле двери. Была еще одна дверь кроме той, через которую входил человек в белом халате. Дверь в кладовку, должно быть. И, может, там висят мои вещи. Линолеум, покрывающий пол, разделен на серые и зеленые квадраты. Стены покрашены в белый цвет. Чистая комната. Кровать обычная больничная койка, только немного пониже и с прикрепленными к ней широкими кожаными ремнями на местах запястий и лодыжек.

Комната хороша. Но как из нее побыстрее убраться?

Сейчас я уже чувствовал все свое тело. Голова раскалывалась, горло болело, рука ныла. Что приключилось с рукой, я не мог припомнить. Закатав рукав пижамы, я рассеянно посмотрел на руку. От локтя до плеча она была покрыта следами от уколов. Вокруг каждого укола красовалось маленькое бесцветное пятнышко с двадцатипятицентовую монету.

Наркотики. Меня ими нашпиговали, чтобы я не шумел. Может быть, вкололи скополамин, чтобы я стал разговорчив. Слишком много наркотиков. Все зависит от того, как ты сделан. Если крепок, то можешь прийти в себя. Галлюцинации постепенно пройдут.

Стало ясно, что означают решетки на окнах и ремни на кровати, откуда взялись маленькие лица, голоса, дым.

Я снова встал, но ноги не держали. И я ударился о противоположную стену. Это заставило, задыхаясь, снова лечь. Все тело зудело, и я исходил пóтом. Я чувствовал, как на лбу рождались капли пота, затем они медленно скользили по носу и попадали на губы. Мой язык глупо слизывал их.

Я сел еще раз, дотянулся ногами до пола и встал.

— О'кей, Марло, — сказал я себе сквозь зубы. — Ты крепкий парень. Шесть футов железного человека. Сто девяноста фунтов без одежды и с умытым лицом. Крепкие мышцы и стальная челюсть. Ты можешь все вынести. Тебя дважды огрели по голове, душили, били по лицу до потери сознания. Тебя накачали наркотиками и держали здесь, ожидая, когда ты станешь таким же сумасшедшим, как два вальсирующих мышонка. Ну что ж, посмотрим, сможешь ли ты сделать что-нибудь стоящее, например, надеть брюки.

Сколько прошло времени, я не знал. У меня не было часов. Сердце прыгало, как испуганная кошка. Лучше лечь и заснуть. Лучше расслабиться на некоторое время. «Ты в плохой форме, приятель. (О'кей, Хемингуэй, я слаб. Я не смог бы повалить вазы с цветами, не смог бы сломать спичку.) Ничего. Я спокоен. Я иду. Я крепок. Я ухожу отсюда». Но снова лег на кровать.

На четвертый раз получилось немного лучше. Я дважды пересек комнату, подошел к раковине, промыл ее, наклонился и стал пить воду из ладоней. Постоял немного, согнувшись. Опять выпил воды. Намного лучше. Я ходил. Ходил! Через полчаса ходьбы колени дрожали, но голова заметно прояснилась. Я выпил еще воды и еще, много воды. Я почти плакал, когда пил.

Затем вернулся к койке. Прекрасная кровать. Ложе из розовых лепестков! Самая лучшая кровать в мире. Чтобы полежать пару минут на этой кровати, я бы отдал полжизни. Прекрасная мягкая кровать, прекрасный сон, прекрасные смыкающиеся ресницы и звук дыхания, темнота и безразмерная подушка… Но я ходил. Я был готов к разговору с кем угодно.

Глава 26

Дверь в кладовую была заперта. Стул был слишком тяжел для меня. Я снял простыни с кровати, сдвинул в сторону матрац. Под ним была соединительная рама с прицепленными к ней спиральными пружинами из черного металла дюймов по 9 длиной. Я начал работать с одной из них. Самая тяжелая работа в моей жизни! Через десять минут у меня были два окровавленных пальца и тяжелая, упругая отсоединенная пружина.

Я выпил воды, немного отдохнул, сидя на голых пружинах. Затем подошел к двери и заорал:

— Пожар! Пожар! Пожар!

Было короткое и приятное ожидание. В коридоре послышались тяжелые быстрые шаги, ключ неистово воткнулся в замок и резко повернулся.

Дверь распахнулась. Я прижался к стене за открытой дверью. Дубинку на сей раз он держал в руке. Прекрасный маленький инструмент дюймов 5 в длину, покрытый коричневой кожей. Его глаза на мгновенье задержались на растрепанной кровати и начали шарить по сторонам.

Я захихикал — сумасшедший ведь — и ударил его. Пружина опустилась точно в голову, и он упал на колени. Для надежности я стукнул еще разок. Он застонал. Тогда я взял дубинку из его обмякшей руки. Он жалобно выл.

Я ударил его коленом по лицу. Колену было больно. Он мне не сказал, было ли больно его лицу. Так как он еще выл, я ударил его дубинкой, и он затих.

Я достал ключ из двери, закрыл ее изнутри и обыскал его карманы. Еще ключи. Один из них подошел к двери в кладовку. Там висела моя одежда. Я просмотрел содержимое карманов. Деньги из бумажника исчезли. Что ж, пришлось подойти к человеку в белом халате. Он слишком много получает за такую работу. И я без угрызения совести позаимствовал у него деньжат. После чего с трудом взвалил его на койку, пристегнул руки и ноги ремнями и втолкнул в рот пол-ярда простыни. У него был разбит нос. Я немного постоял, чтобы убедиться, что он дышит. Мне его было жалко. Простой усердный парень, который боится потерять работу и хочет еженедельно получать деньги. Может быть, женат и есть дети. А все, чем он мог защитить себя, — это дубинка. Очень плохо. Это казалось несправедливым. Я поставил виски с какой-то примесью возле койки, куда он смог бы дотянуться, если бы его руки не были привязаны к кровати.

Я потрепал его по плечу, почти плача над ним.

Вся моя одежда, даже кобура и пистолет, правда, без патронов, висели в кладовке. Я оделся, помогая себе непослушными пальцами и сильно зевая.

Человек на кровати лежал спокойно. Я оставил его, присмиревшего, и запер комнату.

Снаружи оказался широкий безмолвный коридор с тремя закрытыми дверями. Ни звука не доносилось из-за них. Строго посередине коридора лежала бордовая дорожка до самого холла с большой старомодной лестницей, грациозным изгибом, ведущей в полутемный нижний холл, покрытый толстыми цветными коврами. Двустворчатая дверь из цветного стекла была выходом из нижнего холла. Никаких звуков.