В Швеции - Ганс Христиан Андерсен

Я же видел ложбину, из которой торчали верхушки деревьев, и все это затянул глухой пеленою дождь. Весь вечер просидел я, глядя, как туда обрушивается этот ливень из ливней, впору было подумать, что Венерн, Веттерн и еще одно-два озера в придачу хлещут с небес сквозь громадное решето. Я спросил еды и питья, но не получил ни того, ни друтого; по лестнице бегали вверх и вниз, на очаге что-то скворчало, служанки болтали, работники пили водку, появлялись приезжие, их размещали, подавали им жареное и пареное; прошло несколько часов, я учинил служанке нагоняй, на что она флегматично ответила:

— Господин сидит и знай себе пишет, где ж ему есть-то!

Вечер тянулся долго, «однако вечер минул», как говорится в «Первенце»[155]; в трактире стихло; все приезжие, кроме меня, тронулись дальше, явно надеясь найти лучший ночлег в Хедеморе или же Бруннбеке[156]. Внизу, в грязной распивочной, видной мне в полуоткрытую дверь, сидели несколько работников и играли в засаленные карты, под столом, тараща красные глазищи, лежала большая собака, в кухне было пусто, в горницах ни души, пол мокрый, окна сотрясал ветер, лил дождь…

— А ну-ка в постель! — сказал я себе.

Я проспал часа два, не больше, и проснулся от вопля, донесшегося с дороги. Я подскочил, было сумеречно, темнее в это время года ночь не бывает! Часы показывали за полночь. Я услышал, как кто-то с силой толкнулся в ворота, закричал басом, после чего принялся колошматить по доскам ворот. Кто к нам ломится: выпивший или умалишенный? Тут ворота отперли; последовал краткий обмен словами; я услыхал, как с перепугу истошно заголосила баба; поднялась кутерьма; по двору забегали, стуча деревянными башмаками: ревела скотина, сюда же примешивались грубые мужские голоса; я уже спустил ноги с постели. Бежать или остаться? Что делать? Я выглянул из окна: внизу на дороге ничего не было видно, дождь все еще шел. Вдруг по лестнице затопали тяжелые шаги, кто-то отворил дверь в смежную с моей комнату — и замер! я прислушался, дверь моя была заложена большим железным крюком. В комнату вошли, протопали по полу, подергали мою дверь, потом ударили в нее ногой… а дождь не переставая хлестал по стеклам, и ветер сотрясал оконные рамы.

— Есть здесь приезжие? — крикнул чей-то голос. — В доме пожар!

Тут я оделся, выскочил за дверь и — на лестницу; дыма я не заметил, но, очутившись во дворе, — а двор был весь из дерева, обширный и длинный, — увидел и пламя и дым. Огонь перекинулся из хлебной печи, за которой никто не присматривал, случайный проезжий, увидя это, завопил, забарабанил в ворота и… заголосили женщины, заревела скотина, стоило пламени высунуть нм свой красный язык.

Тут приспела пожарная труба, и огонь потушили; уже рассвело; я стоял на дороге, едва ли не в ста шагах от прославленной долины. Я вполне мог забежать в нее, что я и сделал, а дождь поливал, вода струилась и журчала, кругом был сплошной родник. Под ударами ливня деревья вывернули наизнанку листья, они приговаривали, как давеча камыши:

— Мы пьем макушкою, пьем пяткою, пьем всем туловом, и однако твердо стоим на одной ноге, ура! Ливень льет-поливает, мы шумим и поем, это наша собственная песня, новехонькая!

То же самое пели вчера камыши, так что это было старо. Я глядел… и глядел… и могу сказать о долине Сетер только одно: она вымылась!

Глава XVIII. Иванов день в Лександе

На другом берегу Дальэльвен, через которую уже в третий или четвертый раз пролегал наш путь, расположился Лександ. Построенная около церкви живописная колокольня с красными бревенчатыми стенами подымалась над высокими деревьями на глинистом склоне; старые ивы красиво склонялись над бурным потоком. Наплавной мост под нами покачивался, он даже немножко погрузился, и о ноги лошадей плескалась вода, но такова уж природа этих мостов; железные цепи, его державшие, визжали и громыхали, доски скрипели и хлюпали, вода булькала, журчала и бурлила… Но вот мы перебрались на ту сторону, где дорога в город шла на гору; чуть выше стоял прошлогодний майский шест с увядшими цветами; немало рук, сплетавших эти венки, верно, увядают ныне в могиле.

Нежели чем ехать прямою дорогой в город, приятнее подняться по склону и идти вдоль реки; тропа между лугом и лиственными деревьями приводит к пасторовой усадьбе. Там я и провел вечер, в приветливой семье пастора; хозяин дома недавно умер, все ходили в трауре. В молоденькой дочери было нечто, я и сам не знаю, в чем это выражалось, но мне невольно подумалось о нежном цветке льна, который слишком нежен для северного короткого лета. Они говорили о завтрашнем Ивановом дне и о зимней поре в этих краях, когда на реке держатся лебеди, числом нередко более тридцати, они испускают странные, печальные звуки; всегда прилетают парами, по двое, и так же точно улетают; если один умирает, другой остается, даже после того, как все остальные давно уже снялись с места, и ждет, и сетует, и улетает в конце концов один-одинехонек.

Когда я в тот вечер покинул пасторову усадьбу, загорелся молодой месяц, был водружен майский шест. По озеру Сильян в реку приплыл маленький пароходик «Принц Август» с лодками на буксире; на берег сошел музыкант, он задудел, сзывая на танец под высоким, украшенном венками майским шестом, и вокруг него закружился резвый хоровод, да так весело, словно вся жизнь и есть чудесная летняя ночь.

Наутро насту пил Иванов день, это было воскресенье, 24 июня, чудесный, солнечный день. Самое живописное зрелище на этом празднике — люди из разных приходов, что приплывают по озеру Сильян в больших лодках и гурьбами высаживаются на берег.

Мы отправились к причалу Баркедален и, еще не выехав из города, повстречали целые толпы народу, которые шли оттуда, а также спускались с гор. Под самим Лександом по обеим сторонам дороги тянутся в ряд низкие деревянные лавки, куда свет проникает лишь через дверь, они образуют целую улицу и служат стойлами для лошадей, а еще, как, например, в это утро, для того, чтобы сюда можно было зайти оправить наряд. Чуть ли не все лавки были заняты деревенскими бабами, которые распускали и затягивали свои одеяния, дабы они ложились надлежащими складками, при этом они то и дело высовывались из низенькой двери, желая посмотреть на идущих мимо. Богомольцы все прибывали: мужчины, женщины и дети, стар и млад, даже грудные младенцы, ибо на Иванов день никто не остается дома за