В Швеции - Ганс Христиан Андерсен

мы прошли прямо во двор; сияло солнце, все окна были отворены, в доме кипела жизнь, во дворе же, под сенью цветущих сиреней, стоял открытый гроб; умершего вынесли сюда, этим утром его должны были хоронить; рядом никого не было, никто не смотрел на него с печалью, никто его не оплакивал, лицо его закрывал белый плат, а под головою лежала большая толстая книга; страницы серой бумаги, в формат писчего листа, все до единой были заложены сухими цветами, сокрытыми и забытыми, — целый гербарий, собранный по разным местам; его тоже должны были опустить в могилу, так потребовал умерший. С каждым цветком была связана глава его жизни.

— Кто умер? — спросили мы, и услышали в ответ:

— Старый студент из Упсалы! Когда-то он, видать, был способным малым, знал древние языки, хорошо пел, да и сам, говорят, складывал песни; да вот спотыкнулся на чем-то и начал топить свои мысли в водке, и спился, ну а растерявши здоровье, попал сюда, а за стол и кров его было плачено. Так-то он был смирен, как дитя, но вот когда находило на него помрачение, тогда с ним было не сладить, он вырывался и бегал по лесу, будто загнанный зверь; но если нам удавалось привести его домой и дать ему в руки книгу с сухими травами, он мог просидеть над ней день-деньской, разглядывая то одну траву, то другую, и по щекам у него частенько катились слезы; Бог ведает, о чем он при этом думал! но только книгу эту он просил положить к нему в гроб, вот она здесь и лежит, через малое время гроб заколотят, и он почиет в могиле.

Саван приподняли; лицо умершего хранило мирное выражение, на него упал солнечный луч; под лиственную сень стрелой залетела ласточка и повернулась на лету, щебеча над головою умершего.

До чего же странно, — это ощущение, верно, знакомо каждому, — доставать старые письма времен нашей юности и их перечитывать; перед нами словно бы встает вся наша жизнь со всеми ее упованиями, всеми печалями. Сколько же людей, с которыми в прошлом нас связывали столь тесные узы, словно бы для нас умерли, и однако же они живы, просто мы долгое время не вспоминали о них, а когда-то верилось, что мы всегда будем друг за друга держаться, делить пополам и горе, и радость.

Сухой дубовый лист в этой книге — память о друге, друге школьных дней, друге на всю жизнь; он прикрепил его к студенческой шапочке в зеленом лесу, когда они заключили между собою союз навеки… Где-то он сейчас?.. Лист спрятан, дружба забыта!.. А вот тепличное растение из чужих краев, слишком нежное для садов севера, — его листья как будто бы еще хранят аромат. Его дала ему она, барышня из благородного вертограда. Вот белая кувшинка, он сам ее сорвал и оросил солеными слезами, кувшинка из пресных вод. А это — крапива, о чем же рассказывает ее листок? О чем думал он сам, срывая его и закладывая в книгу? Вот ландыш из лесной глуши; вот жимолость из цветочного горшка, стоявшего на окне в трактире, а вот — голые колючие былинки!..

Цветущая сирень склоняет над головой умершего свежие, душистые гроздья… со своим «кви-вить! кви-вить!» вновь пролетает ласточка… Пришли люди с гвоздями и молотком, на гроб с умершим, голова которого покоится на немой книге, опускают крышку. Сокрыто — забыто!

Глава XVII. Долина Сетер

Все было в порядке, повозка осмотрена, о добром кнуте и о том позаботились! Лучше бы два кнута, заметил хозяин скобяной лавки, что его продал, а у хозяина скобяной лавки был опыт, его-то порой и недостает путешественнику! Спереди лежал целый мешочек «мелочи», то есть медных монет низкого достоинства, чтобы уплачивать мостовой сбор, подавать нищим, оделять подпасков или всякого, кто будет отворять нам воротища, во множестве перекрывающие проселочную дорогу — да только открывать их пришлось нам самим! Дождь лил как из ведра; никому не хотелось выходить в этакую погоду. Камыши на болоте кивали и кланялись, у них шел пир на весь мир, их верхушки шумели:

— Мы пьем пяткою, пьем макушкою, пьем всем туловом, и однако твердо стоим на одной ноге, ура! Мы пьем на ты с плакучею ивой, с промокшими цветами на склоне, в чашечках у них вода выплескивается через край! Кувшинка, изящная, белая барышня, держится куда лучше! Ура, у нас пир! Ливень льет-поливает! Мы шумим и поем! Это наша собственная песня! Завтра ее подхватят лягушки и расквакаются: «новехонькая»!

И камыши раскачивались, а дождь лил как из ведра. Да уж, самая что ни на есть подходящая погода, чтобы ехать в прославленную долину Сетер[154] любоваться ее красотами. Тут у кнута оторвалась плеть; ее привязали раз и другой, она становилась все короче и короче, а под конец ни плети не стало, ни кнутовища, оно последовало за плетью или, вернее, уплыло. Дорога была вполне судоходною и давала исчерпывающее представление о том, как начался всемирный потоп. Одна кляча налегала что было сил, другая еле-еле тянула, валек возьми да и тресни. Спасибо тебе, судьба, за чудесную поездку! В складке кожаного фартука образовался глубокий пруд, откуда вода стекала мне на колени. Потом из повозки выскочил винт, потом рассучились веревочные постромки и надоело держаться нагруднику. О, прекрасный трактир в Сетере, я жажду добраться до тебя более, нежели чем попасть в прославленную долину! А лошади шагали все медленнее, дождь припускал все сильнее, и… до Сетера было еще далеко.

О, терпение, тощий паук, безмятежно оплетающий своей паутиною ногу ждущего в приемной зале, затяни ею мои вежды и погрузи меня в дрему, тихую, как лошадиная поступь. Терпение… нет, его в повозке, направлявшейся в Сетер, не было. Однако до придорожного трактира рядом с прославленною долиной я все-таки под вечер добрался.

По двору были раскиданы в уютнейшем беспорядке навоз и земледельческие орудия, шесты и солома; там сидели куры, отмытые до того, что походили если не на призраки, то по меньшей мере на куриные чучела, а пресытившиеся влагой утки жались к мокрой стене. Принимавший лошадей работник был неприветлив, служанки еще неприветливее, проку от них оказалось мало; лестница была кривая, пол покатый и только что вымытый, и густо посыпан песком, воздух сырой и холодный; а через дорогу, чуть ли не в двадцати шагах отсюда, находилась прославленная долина, сад, созданный самою природой, прелесть которого состоит в лиственных деревьях и кустах, родниках и бурливых ручьях.