Счастливый остров - Бенгт Даниельссон

Однако мы не разделяли его оптимизма. Из раны торчал большой обломок кости; его следовало отрезать, чтобы заживление шло нормально. Только в Папеэте девочке могли сделать нужную операцию. Мы объяснили это родителям, которые с подозрительной горячностью заверили, что готовы ехать куда угодно ради здоровья дочки. С первой же шхуной отправимся, заявил Тумурева, поддержанный своей женой Розой.

Одно только заботило Тумуреву. Он, разумеется, давно уже прогулял все деньги, которые выручил за последнюю партию копры. Впрочем, очень быстро был придуман отличный, на его взгляд, выход. Незадолго перед этим Тумурева обил свой дом рифленым железом. Но если теперь ехать в Папеэте, рассудил он, то на это время дом ему не нужен, а раз не нужен дом, то с успехом можно продать железо кому-нибудь из лавочников. По возвращении он заготовит еще копры и купит новое железо. Все сочли эту мысль блестящей.

— Постой, — возразили мы, когда Тумурева поделился с нами своим замыслом, — но ведь вместе с тобой живут еще твой брат и его семья! Что он скажет, если ты разоришь дом.

— Подумаешь, пусть едет с нами в Папеэте!

Тумурева спросил брата, и оказалось, что ни брат, ни его семья не возражают против такого решения проблемы. И вот уже все дружно разбирают крышу и частями носят ее лавочнику. Срывать листы еще куда ни шло, они к тому же так здорово гремели, падая на землю. Но тащить их за триста метров к лавке оказалось куда труднее, пока брат Тумуревы не открыл, что если держать лист железа перед собой, то он превращается в парус.

Это открытие сразу внесло оживление в работу, и вскоре они со смехом носились вперегонки между пальмами. Однако ветер был порывистый, и кончилось тем, что десятилетний сынишка Тумуревы с грохотом упал и порезал ногу о железо. Мы уже предвидели нечто подобное и молниеносно кинулись на помощь.

— Ну вот, теперь Лилиан не придется скучать, — приветствовал нас Тумурева. — А то она уже жалуется, что ей скучно лежать дома одной.

И старшего братишку положили рядом с сестренкой, а родичи весело хохочут.

Если не считать, что из-за сквозняка почти вся семья Тумуревы простудилась, все шло благополучно до того долгожданного дня, когда пришла наконец шхуна. Явившись на берег, чтобы попрощаться с Лилиан и Тумуревой, мы обнаружили, к своему удивлению, что судовая шлюпка полна раройцами. В ней сидели, помимо Тумуревы, его брат с семьей, пятеро детишек, чей-то зять и еще один дальний родственник с женой. Все они вызвались сопровождать Лилиан до Папеэте.

Так как речь все же шла в первую очередь о перевозке больных, мы решили воспользоваться случаем и отправить другого пациента, чье состояние давно тревожило нас. Это был двадцатилетний парень по имени Тухоэ; у него над глазом образовалась опухоль. Временами опухоль исчезала, но потом появлялась опять, становясь с каждым разом все больше; это сопровождалось невыносимой головной болью.

Сам Тухоэ считал, что болезнь появилась у него из-за шляпы. Мы тщетно искали в своих справочниках более убедительного объяснения и без ощутимых результатов испытали половину имевшихся у нас лекарств. Было ясно, что надлежит обратиться в больницу в Папеэте. Тухоэ охотно согласился плыть туда, а чтобы он не чувствовал себя одиноким и покинутым в большом городе, две сестры и одна тетка мигом решили составить ему компанию. В итоге, когда шхуна отплыла под пение псалмов в сопровождении гитары, большинство ее пассажиров составляли раройцы.

Шесть недель спустя Тухоэ и его домочадцы вернулись. Однако остальных путешественников на шхуне не оказалось. Вся деревня собралась для встречи на пристани, вопросы сыпались градом. Как там в Пепеэте? Не видали ли дядю имя рек или двоюродного брата такого-то? А что смотрели в кино? Почтовый самолет видели? А большие суда в гавани были? Часто ли Тумурева напивался пьяным? Не привезли ли с собой рома?

Любопытству встречающих не было предела.

Тухоэ обстоятельно отвечал на все вопросы и рассказывал, выразительно жестикулируя, о своих похождениях в городе. Наконец он остановился перевести дыхание, и я смог спросить, как его здоровье.

— Все в порядке, — отвечал Тухоэ, улыбаясь.

— Какую болезнь нашел у тебя доктор?

— А я не был у доктора.

— Не был???

— Нет, когда мы приплыли в Папеэте, опухоль исчезла. И я решил, что нет никакого смысла тратить столько денег на врача. Правда, сейчас что-то опять начинает побаливать…

— Гм… А как с Лилиан?

— Все в порядке. В больнице ей отрубили кость и зашили рану. Когда мы уезжали, почти зажило уже.

— Отлично. Но почему же Тумурева и остальные не вернулись с этой шхуной?

— Ты понимаешь, им в Папеэте столько надо посмотреть, что они до сих пор не управились. Когда мы отплывали, Тумурева пришел на пристань и сказал, что они надумали остаться до 14 июля[24] чтобы посмотреть праздник.

Наш разговор происходил в феврале…

Глава 5

Потомки каннибалов

В пору величия Полинезии, до того как сюда проникли европейские корабли, на островах процветала устная литература. В основе ее лежал жизненный опыт и религиозные традиции бесчисленных поколений. Современный исследователь смог бы найти в этой литературе «сочинения» по теологии, философии, истории, географии и астрономии; большое место занимали в ней молитвы, стихи, любовные песенки, героический эпос.

Особая каста жрецов и ученых ревностно следила за тем, чтобы не изменялось ни одно слово. Они были учителями и ходячими справочниками. Таким образом полинезийцам удавалось сохранять и постоянно развивать свою огромную устную литературу, которая, если бы ее записать, составила бы солидную библиотеку.

Однако лишь очень немногое из этой сокровищницы, свыше тысячи лет передававшейся по наследству из поколения в поколение, спасено от хаоса и разрушения, — прямых последствий соприкосновения полинезийцев с западной культурой.

В бурный период ломки, столкновения нового со старым гибли в войнах и эпидемиях не только вожди и другие военно-политические руководители, но также жрецы и ученые. А оставшиеся в живых вынуждены были уступить место другим. Подавленные превосходством материальной культуры европейцев, полинезийцы быстро отказались не только от своих каменных орудий и лубяных одежд, но и от старых богов, старой веры. Все новое, иноземное стало образцом, достойным подражания, а все полинезийское стали считать примитивным, варварским, неполноценным. Новое поколение считало себя христианами, цивилизованными людьми, пренебрегало культурой и традициями предков, и большинство стариков унесло свои тайны в могилу. Лишь немногие образованные и дальновидные люди из числа путешественников и миссионеров старались записывать полинезийские предания, пока их еще не совсем забыли; но им удалось спасти, конечно, лишь малую часть.