Танковый таран. «Машина пламенем объята…» - Георгий Савицкий

Танкисты и десантники искали кавалеристов генерала Белова, но те сами нашли их. Пару дней спустя на танки наткнулся разъезд всадников. Поначалу солдаты схватились за оружие, чуть до стрельбы дело не дошло. Только наведенные в упор танковые пушки охладили пыл горячих рубак.

— Лошадники, вашу мать! — выругался гвардии капитан Горелов, вылезая из люка.

Он уже был готов отдать приказ стрелять на поражение по неизвестно откуда появившимся фигурам в белых маскхалатах и с «перебинтованными» карабинами.

— «Трактористы», бога мать! — Не остались в долгу разведчики-кавалеристы. — Мы вас, почитай, уже пару дён шукаем.

После такой «горячей встречи» выпили по пятьдесят граммов неразбавленного спирта. Чтоб согреться и за содружество родов войск. Потом конники препроводили гвардии капитана Горелова в штаб к генералу Белову.

Кавалерийский корпус остановился на постой в небольшой деревеньке. Небольшой гарнизон гитлеровцев кавалеристы взяли в клинки — тихо, ночью. Местные жители, почти сплошь старики, и поверить не могли такому чуду: красные конники в тылу у гитлеровцев!

Танкистов и десантников определили на постой, накормили, истопили баньку. Люди впервые за трое суток смогли отоспаться.

Штаб находился в избе на отшибе, опытный командир знал, что стервятники Геринга охотнее бомбят избы в центре деревни, предполагая там наличие штабов, госпиталей и казарм.

Со стороны кузницы слышался лязг и тяжелые удары. Там кузнец подковывал лошадей.

У опушки леса на вытоптанном пятачке сержанты тренировали пополнение. Генерал Белов разрешил комплектовать подразделения кавкорпуса за счет добровольцев из местных жителей и из партизан.

Горелов, пригнувшись, вошел в штабную избу. Свет едва попадал сквозь мутные стекла, под потолком висела лампа «летучая мышь». Из соседней комнаты слышался ритмичный цокот: радист работал на ключе, передавая шифрованное радиосообщение на Большую землю.

Генерал сидел за столом и что-то писал в свете яркой карбидной лампы — немецкого трофея. Нос с горбинкой, короткая щеточка усов аккуратно подстрижена. Лицо открытое, худощавое, внимательный взгляд темных глаз, который не упускает ни единой мелочи.

— Здравия желаю, товарищ генерал! — Горелов бросил правую ладонь к танкошлему.

— Здравия желаю, товарищ гвардии капитан. Докладывайте.

— Десантировались более двух суток тому назад в квадрате 19. В районе сброса приняли бой с гитлеровским карательным отрядом, приблизительно численностью до батальона. При поддержке двух… виноват, трех броневиков и одного танка. Прорвались с боем. Приказ — поступить в ваше распоряжение и вести активные боевые действия с вами и с десантниками.

— Что ж, это хорошо, — улыбнулся генерал, в уголках глаз собрались лучики морщин. — Такая помощь, да еще и с танками, нам как раз нужна. Мы действуем сейчас во вражеском тылу, фактически в окружении. И тем не менее наносим противнику ощутимые потери. — Генерал-кавалерист вызвал ординарца и распорядился о чае. Потом продолжил: — Сейчас действуем автономно. Ставка не разрешает пойти на соединение с 33-й армией генерала Ефремова. — Генерал Белов посуровел, морщины на моложавом лице обозначились резче. — Ладно, пока отдыхайте, а завтра уходим в рейд. Можете быть свободны.

— Есть!

Павел Алексеевич Белов был фигурой колоритной. Опытный конник, он начинал службу еще гусаром в Первую мировую войну. В конце 1917 года был юнкером, курсантом Киевской школы прапорщиков.

Потом с июля 1919 года Павел Белов участвовал в Гражданской войне: командовал кавалерийским взводом, эскадроном, был помощником командира полка. В 1922–1926 годах был командиром кавалерийского полка. Гражданская стала для него не только школой мужества, но и школой тактического мастерства. Скорость и маневр решали гораздо больше, чем окопное сидение под Верденом.

Будущий командир кавалерийского корпуса участвовал в походе советских войск на Западную Украину в 1939 году. А после — с октября 1940 года — командовал горнострелковой дивизией.

За два месяца до начала войны, в марте 1941 года, Павел Алексеевич Белов назначен командиром 2-го кавалерийского корпуса, который с началом Великой Отечественной войны непрерывно участвовал в боях на Южном фронте. Во время Киевской операции, закончившейся разгромом советских войск на Украине, кавалерийский корпус Белова, одно из немногих наших соединений, вел успешные оборонительные бои на направлении Ромны — Штеповка. И это во многом была заслуга командира, тактически грамотного и опытного. За эти бои командир корпуса был награжден орденом Ленина.

С ноября 1941 года кавалеристы Белова участвовали в Московской битве, и особенно отличились в оборонительных боях под Тулой. А под Каширой отважные кавалеристы практически в одиночку отбили наступление мотомеханизированных и танковых подразделений Гудериана.

Николай Горелов тоже воевал тогда там, под началом не менее легендарного командира — полковника танковых войск Катукова. Гвардии капитан помнил, с какой силой перли ненавистные «панцеры» на Москву и каких трудов и какой крови стоило их остановить.

За отличия в сражениях летом и осенью 1941-го его 2-й кавалерийский корпус был удостоен звания гвардейского и 26 ноября 1941 года переименован в 1-й гвардейский кавалерийский корпус. С самого начала войны генерал Белов совершал невозможное — так же, как и миллионы советских людей могучей страны, раскинувшейся на одной шестой части суши. Именно это и называется — массовый героизм. И сейчас конники тоже совершали невозможное.

«Третьего февраля наши кавалерийские дивизии с боем вышли на рубеж Тесниково, Молошино, Капустино. Гитлеровцы оказывали упорное сопротивление. Они использовали инженерные сооружения, возведенные возле города советскими войсками в конце лета и осенью 1941 года. В сохранившихся ДЗОТах были установлены вражеские пулеметы. Деревни и села, расположенные на подступах к Вязьме, немцы превратили в узлы обороны, часть танков зарыли в землю для ведения огня с места. Проникнуть между этими очагами обороны нам, как правило, не удавалось, так как наступавшие подразделения попадали под перекрестный огонь, а потом отбрасывались контратаками пехоты и танков противника » — так описывает положение войск, наступающих на Вязьму, сам генерал Белов [23].

Всадники шли наезженным лесным трактом. Метель стихла будто по мановению волшебного ледяного посоха Деда Мороза. Над верхушками заснеженных елей и сосен стлались низкие облака. Природа будто бы замерла. Не верилось, что здесь же идет сейчас жестокая война. Настолько идиллически выглядела эта картина: всадники, за ними — сани, яркий, до синевы, нетронутый снег, по обе стороны от дороги — сугробы-великаны… В морозном воздухе слышно только, как кони всхрапывают.

Мороз и солнце,

День чудесный… [24]

Картинка действительно идиллическая, если бы не карабины всадников и не пулемет «максим» в санях-розвальнях. Отчетливо звякал металл о металл, в морозном воздухе к конскому духу примешивался еще и запах оружейного масла.

А вскоре послышалось еще рычание двигателей и металлический лязг гусениц. Его-то ни с чем не спутаешь. Из-за поворота дороги вывернули танки. Приземистые и обтекаемые, они были меньше знакомых всем тридцатьчетверок, но и от этих машин веяло силой и мощью.

Танкисты холили и лелеяли свои машины, и стальные «звери» платили им теплотой своих механических сердец.

Передвижение накладывало свой отпечаток. Кавалеристы могли бы пройти и звериными тропами, а вот технике нужны были дороги. Приходилось рисковать: двигаться по лесным трактам под ежеминутной угрозой быть обнаруженными случайным дозором мотоциклистов или авиаразведкой. Несмотря на непогоду, самолеты с черными крестами на крыльях время от времени появлялись в хмуром небе. У гитлеровцев хватало опытных экипажей, воевавших над Туманным Альбионом, над Польшей и Францией.

Николай Горелов, держась за поручень башни, стоял на крыше моторного отсека командирского танка. Т-50 раскачивался на снежных наметах, норовя сбросить своего командира в снег. Гвардии капитан с тревогой посматривал то на низкое серое небо, то на часы. В уме он подсчитал, сколько топлива они израсходовали и хватит ли заправки его танков для продолжения перехода. Легкому танку Т-50 запаса топлива хватало на 344 километра хода по шоссе. Но не по снежной целине и не после ночного боя. Перспектива бросить с огромным трудом доставленную технику его просто удручала. После такого позора — только застрелиться.

Он сказал об этом генералу Белову, тот обещал «покумекать».

Но тут небольшую колонну танков нагнал сам командир корпуса. Павел Алексеевич Белов предпочитал передвигаться верхом, так же как и Николай Горелов, который, кроме танка, ничего не признавал.