Познакомлюсь с принцем. Не Золушка - Антонина Циль

– вот он, рядом, и чертовски не хочется уезжать из дворца, не выяснив, не он ли герой ее романа.

Перо и чернила Таня действительно любила, а вот сочинительство… Лучше, чем у Киры, у нее все равно никогда не получится.

Королева кивнула. Кажется, она была довольна. Леонарда обратилась к Талине:

— А вы дорогая, вернитесь в свои покои. Из дворца я вас не гоню. И внимание ваше к скромным литературным трудам моим приятно, не скрою. Однако не берите на себя больше, чем вы готовы удержать.

Выходя, Талина бросила на Таню злобный взгляд. Той показалось, что обычный зрачок вдовы на миг превратился в вертикальный. Но это было бы слишком.

— «Лесть – вот лучшее оружие, — с уверенностью вечного победителя проговорил Малефик. — Я буду ей льстить. Ее красоте, уму, порядочности. Рано или поздно сладкие слова подточат основание неприступной башни, и цитадель падет. Над таким легким призом не грех будет и поглумиться», — Леонарда гордо зачитала вслух выделенный Таней абзац. — Вы очень внимательны и сообразительны, амесси Лю Дэбрэ. Вы использовали мои же слова, вложенные в уста моего же героя. Браво! Александр, выясни, зачем явилась баронесса Лю Фонтер. Уж точно не затем, чтобы возносить до небес «Порок и Добродетель». Я хорошо помню лица всех придворных в том момент, когда зачитывала свои этюды в музыкальной гостиной. Лицо Талины Лю Фонтер оставалось совершенно равнодушным. Подозреваю, что мыслями она находилась очень далеко. Даже предполагаю, где.

Принц кивнул и вышел из комнаты. Не успела Таня облегченно выдохнуть, как Леонарда вкрадчиво произнесла:

— А теперь, моя дорогая, выскажите ваше мнение по поводу сюжета и написания.

… Из покоев королевы Таня вышла с горящим лицом. Она отстояла свою точку зрения, указав на большинство замеченных недочетов, и теперь чувствовала себя сидящей на пороховой бочке. Мало ли что придет в голову этим монархам!

Леонарда приняла критику с жадным вниманием, кое с чем согласилась, кое-что решила не менять. Но как говорил классик: «Минуй нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь».

Придя к себе, Таня заглянула в комнату сестры. Онция спала поперек кровати, одетая и в парике, похрапывая и пуская слюну на подушку. Долгий путь и переживания все же сказались на стойкой скандалистке.

Татьяна пожалела сестру и решила зайти к ней перед самым ужином. К вечеру стоило переодеться в другой наряд и поменять прическу. Нет, парик по-прежнему был вне обсуждения, но немного мимикрии не помешало бы. Кажется, у Татьяны теперь имелась личная служанка. Таня решила попросить девушку уложить волосы повыше, чтобы привлекать поменьше внимания к своей персоне.

Еще и ловеласы, которым Таня дала мультяшные прозвища. Может, сразу сказать им, что она знает? Сэкономить парням время и деньги? Впрочем, чего ради? Пусть помучаются. Таким бездельникам лишний урок не помешает.

Татьяна переоделась и раскрыла книгу о танцах. Тренируя некоторые движения, вроде « быстрой лессардийской поступи», прыжками похожей на игру в классики, Таня внезапно выяснила, что чувствует те мышцы, о существовании которых забыла со времен лыжных пробежек с Кирой.

Медленная лессардийская поступь оказалась потогонной лессардийской поступью. Плавные движения заставляли позвоночник изгибаться в самых неожиданных местах. Зарядка удалась на славу. Вероятнее всего, альтернативы танцам во дворце у Тани не имелось. Не бегать же по дорожкам сада в трико.

Приняв ванну (количество мыла, притирок и масел в ванной комнате приятно удивиляло), Татьяна вдруг вспомнила, что давно не слышала зеркального мага.

Труэль появился в отражении, находясь в иной обстановке. Комната была похоже на библиотеку, только книги носили странные заголовки: «Лето пышных манжет», «Семь ошибок этикета, познанные на собственном опыте», «Позор на балу в Академии магии», «Сплетни о наличии в Ральтбаде оборотней».

— Мои воспоминания и знания, — пояснил Труэль, не поднимая головы от «Мороки и прочие темные чары». — Сдается мне, с Талиной Лю Фонтер что-то не так.

— Вы заметили? — встрепенулась Таня. — Ее глаза… как будто на меня взглянул зверь.

Маг неопределенно дернул плечом:

— Вы сами выяснили, что видите скрытые маскоты, амесси Тьяна. Вспомните яйцо василиска. Звериные глаза или хвост могут быть дарами феи. Они ничего не доказывают.

— Хвост? — смущенно уточнила Татьяна.

— Человеческие фантазии в некоторых… пикантных областях могут быть невообразимыми, — со смущением объяснил маг.

— Да уж.

— Однако меня что-то настораживает. Какая-то деталь… Я старался молчать, пока баронесса была рядом… на всякий случай.

— Вы думаете, что Талина могла вас услышать?

— Талина? Нет. Но темная фея, напустившая на нее морок, могла.

Глава 11

К ужину Таня спустилась в новом бордовом платье. И, разумеется, сразу напоролась на цепкий взгляд виконта Дю Болэка. Кажется, придворный повеса был доволен. Его окружало несколько расфуфыренных кавалеров в париках разной степени дебильности. Судя по легким возгласам, Татьяну оценили, но насколько комплиментарно, ей было трудно судить. Дальше Лю Лелек начал стремительно записывать что-то в блокнотик. Похоже, его букмекерская афера набирала обороты.

Дю Болэк устремился к Тане, но она ловко втиснулась за столом между двумя дамами, молоденькой веснушчатой фрейлиной и почтенной амессой в пышном платье. Виконт покрутился рядом, но поймал грозный взгляд пожилой дамы и ретировался.

Рыженькая амесси, сразу заслужившая Танину симпатию из-за отсутствия парика и белил, горько пожаловалась новой соседке:

— Предчувствую, что опять не наемся, порции такие маленькие. Ой, не говорите, что я вам это сказала! Тереф Аньоль – любимый повар королевы. Он ненавидит критику.

— Я никому не скажу, — пробормотала удивленная Таня.

Неужели повар королевы и впрямь морит придворных голодом?

Появились Август с Леонардой, и гости дворца заерзали в ожидании первой подачи блюд. Вскоре в зале материализовался сам дайтэ Аньоль, королевский повар. Немолодой коренастый мужчина со свирепым видом занял место у дверей, словно приготовившись отлавливать гостей, желающих сбежать из-за стола.

Александр вошел в столовую одним из последних. Повар церемонно ему поклонился,