'Современная зарубежная фантастика-2'. Компиляция. Книги 1-24 - Дженн Лайонс

справочник врача по полевым ранам. Затем он отправился в Корнмаркет, купил иголку с ниткой и поспешил домой, чтобы зашить руку.

Он зажег свечу, простерилизовал иголку над пламенем и после многих неуклюжих попыток сумел вдеть в нее нитку. Затем он сел и держал острие над своей израненной плотью.

У него ничего не получалось. Он то приближал иглу к ране, то, предчувствуя боль, отдергивал ее. Он потянулся за бренди и сделал три больших глотка. Он подождал несколько минут, пока алкоголь хорошо улегся в желудке, а конечности начало приятно покалывать. Именно здесь он и должен был находиться — достаточно тупой, чтобы не обращать внимания на боль, и достаточно бдительный, чтобы собрать себя воедино. Он попытался снова. На этот раз было легче, хотя ему все еще приходилось останавливаться и затыкать рот тряпкой, чтобы не закричать. Наконец он наложил последний шов. На лбу у него выступил пот, по щекам свободно текли слезы. Каким-то образом он нашел в себе силы оборвать нить, завязать швы зубами и выбросить окровавленную иглу в раковину. Затем он рухнул обратно на кровать и, свернувшись калачиком, допил остатки из бутылки.

В тот вечер Гриффин не выходил на связь.

Робин понимала, что глупо надеяться на это. Гриффин, узнав о случившемся, скорее всего, ушел бы в подполье, и не зря. Робин не удивился бы, если бы не слышал о Гриффине целый семестр. И все же он почувствовал непреодолимую, черную волну негодования.

Он говорил Гриффину, что так будет. Он предупредил его, он рассказал ему, что именно он видел. Этого можно было полностью избежать.

Ему хотелось, чтобы их следующая встреча произошла поскорее, чтобы он мог накричать на него, сказать, что он говорил ему об этом, что Гриффину следовало прислушаться. Что если бы Гриффин не был таким высокомерным, возможно, у его младшего брата не было бы линии неаккуратных швов на руке. Но встреча не состоялась. Гриффин не оставил никаких записей в его окне ни на следующую ночь, ни на последующие. Казалось, он бесследно исчез из Оксфорда, оставив Робина без возможности связаться с ним или «Гермесом».

Он не мог поговорить с Гриффином. Не мог довериться Виктории, Летти или Рами. В тот вечер у него был только он сам, он жалобно плакал над пустой бутылкой, пока его рука пульсировала. И впервые с тех пор, как он приехал в Оксфорд, Робин почувствовал себя по-настоящему одиноким.

Глава одиннадцатая

Но мы рабы, и трудимся на чужой плантации; мы ухаживаем за виноградником, но вино принадлежит хозяину.

ДЖОН ДРАЙДЕН, отрывок из «Посвящения» к его переводу «Энеиды»

Робин не видел Гриффина до конца семестра Хилари и Троицы. По правде говоря, он почти не замечал этого; его курсовая работа на втором курсе становилась все сложнее, и у него почти не было времени на то, чтобы зацикливаться на своей обиде.

Наступило лето, хотя это было вовсе не лето, а скорее ускоренный семестр, и его дни были заняты бешеным зубрежкой словарного запаса санскрита для оценки за неделю до начала следующего Михайловского семестра. Затем они стали студентами третьего курса, статус, который влек за собой всю изнурительность Вавилона, но не все его новшества. В том сентябре Оксфорд потерял свое очарование; золотые закаты и ярко-голубое небо сменились бесконечной прохладой и туманом. Дождей было непомерно много, а штормовые ветры казались необычайно злыми по сравнению с предыдущими годами. Их зонтики постоянно ломались. Их носки всегда были мокрыми. Гребля в этом семестре была отменена.[810]

И это было хорошо. Ни у кого из них больше не было времени на спорт. Третий год в Вавилоне традиционно называли сибирской зимой, и причина стала очевидной, когда им выдали списки предметов. Все они продолжали изучать свои высшие языки и латынь, которая, по слухам, стала дьявольски трудной, когда в нее вошел Тацит. Они также продолжали изучать теорию перевода с профессором Плэйфером и этимологию с профессором Ловеллом, хотя нагрузка по каждому курсу теперь удвоилась, так как от них требовалось еженедельно готовить пятистраничную работу для каждого класса.

Самое главное, им всем были назначены руководители, с которыми они должны были выполнить независимый исследовательский проект. Это считалось их протодиссертацией — первой работой, которая, в случае успешного завершения, будет храниться на полках Вавилона как настоящий научный труд.

Рами и Виктория были сразу же недовольны своими руководителями. Рами был приглашен профессором Джозефом Хардингом принять участие в редакционном туре «Персидской грамматики», что номинально было большой честью.[811] Но Рами не видел романтики в таком проекте.

— Изначально я предложил перевод рукописей Ибн Халдуна, — рассказал он. — Тех, которые попали в руки Сильвестра де Саси. Но Хардинг возразил, что французские востоковеды уже работают над этим, и что вряд ли я смогу уговорить Париж одолжить их мне на срок. Тогда я спросил, могу ли я просто перевести арабские эссе Омара ибн Саида[812] на английский, учитывая, что они уже почти десять лет лежат в наших коллекциях, но Хардинг сказал, что в этом нет необходимости, потому что в Англии уже принят закон об отмене смертной казни, представляете? Как будто Америки не существует? Наконец Хардинг сказал, что если я хочу сделать что-то авторитетное, то могу отредактировать цитаты в «Персидской грамматике», и теперь он заставляет меня читать Шлегеля. Über die Sprache und Weisheit der Indier. И знаете что? Шлегель даже не был в Индии, когда писал это. Он писал все это из Парижа. Как можно написать окончательный текст о «языке и мудрости» Индии из Парижа?[813]

Однако возмущение Рами казалось пустяком по сравнению с тем, с чем имела дело Виктория. Она работала с профессором Хьюго Лебланом, с которым два года без проблем изучала французский язык, но который теперь стал для нее источником непрекращающегося разочарования.

— Это невозможно, — сказала она. — Я хочу работать над крейолем, против которого он не возражает, несмотря на то, что считает его вырождающимся языком, но все, о чем он хочет знать, это вуду.

— Эта языческая религия? — спросила Летти.

Виктория бросила на нее язвительный взгляд.

— Религия, да. Он все время спрашивает о заклинаниях и стихах вуду, которые ему, конечно, недоступны, потому что они на языке крейотль.

Летти выглядела озадаченной.

— Но разве это не то же самое, что французский?

— Даже отдаленно нет, — сказала Виктория. — Французский — это лексикон, да, но крейоль — это свой собственный язык, со своими грамматическими