Записки, или Исторические воспоминания о Наполеоне - Лора Жюно

Прощай, мой милый Жюно. Напиши мне обо всех ваших развлечениях. Говорят, у вас очень весело. Расскажи! Свидетельствую мое почтение госпоже Жюно.

Дюрок».

Письмо Бертье короче, и в нем видна та грусть, которая всегда владела им в удалении от Парижа и особенно от госпожи Висконти:

«С большим прискорбием узнал я, мой милый Жюно, что вы лишились матери. Постигаю, как должна опечалить вас эта потеря; но вы отец, вы муж, и в этих двух качествах найдете большое утешение. Император здоров и весел; все идет хорошо. Однако печальная страна эта Польша. Чего не отдал бы я за то, чтобы возвратиться в Париж. Только в этом милом городе можно жить. Но я думаю, мы воротимся туда нескоро. Вы знаете, что Бреславль взят; в нем было восемь тысяч гарнизона. Император чрезвычайно доволен Вандамом. Что касается нас, мы на квартирах и ждем хорошей погоды. Прощайте, мой милый Жюно. Не забывайте меня и верьте моей дружбе. Мое почтение госпоже Жюно.

Князь Невшательский».

Глава XXVI. Скандал после битвы при Эйлау

Суровость времени года в самом деле заставила Наполеона дать своим войскам роздых. После Пултусского сражения он закончил поход и, как и говорил Бертье, разместил свою армию по квартирам. Армия была тогда чрезвычайно огромна: она увеличилась войсками Голландии и Рейнского союза; потому-то во Франции оставалась надежда на успех и французы доказывали это своим спокойствием, которое, разумеется, происходило не от жестокости и не от равнодушия. Оно показывало только, до какой степени Франция доверяла своему императору, предводителю наших детей, братьев, друзей. С ним они должны были победить.

Отдых не был продолжителен. Несмотря на холодное время года, император выехал из Варшавы 1 февраля. У меня перед глазами письмо, где сказано, что в это время было на метр снегу, а термометр показывал десять градусов ниже нуля. Потому переход через Вислу не был так удачен, как прежний: лед разломал большую часть мостов. Мюрат, неизменно удивляющий своей блистательной храбростью, оказался далеко впереди и отличался беспримерными кавалерийскими атаками. Его хладнокровие, соединенное с кипящим мужеством, могло, конечно, извинить все, и даже смешной наряд его. Но, по совести, не правду ли говорил император, когда называл его большим франтом? Кто не слыхал о его сюртучках на польский манер, о его шапках, киверах и прочих странных головных уборах, особенно смешных для военного? Меньше известна высокая цена перьев, украшавших эти прекрасные шапки. Принцесса Каролина рассказывала мне, как, изумленная множеством перьев, затребованных герцогом, выяснила, что за четыре месяца получил он их на двадцать семь тысяч франков. А ведь можно было вести французов к победе и не с таким множеством плюмажей, как доказало это белое перо Генриха IV.

Здесь надобно рассказать о таинственном происшествии, которое случилось в то время, но стало известно императору (да и то без подробностей) только по возвращении его из Тильзитского похода.

Уже в то время в обществе слышался глухой шепот по поводу того, что император грустит, не имея детей; он и в самом деле показывал эту грусть иногда своим верным слугам. Но власть императрицы была утверждена непоколебимо и основывалась не только на привычке, но и на том сладостном чувстве, которое для такого человека, как император, всегда волнуемого огромными помышлениями, казалось эдемом, где любил он отдыхать. Таким образом, в 1806 и 1807 годах ничто не могло тревожить супружеского счастья императрицы Жозефины; но она беспокоилась совсем о другом, когда император отправлялся на войну, и это беспокойство смущало ее с особой жестокостью. Принц Евгений, пасынок Наполеона, был любим всеми, и любим справедливо, потому что, храбрый, приветливый, добрый по отношению к солдатам, он представлял все качества, каких могли требовать от сына императора. Императрица знала это очень хорошо и часто хотела поговорить с императором о важном вопросе усыновления, но робость побеждала в ней выгоды супруги и матери. Кроме того, в ее положении было еще одно неудобство, которое мешало ей действовать открыто: ее дочь и дети ее дочери наследовали бы Наполеону после его кончины.

Однако надо было на что-нибудь решиться. Императрица видела вблизи себя женщину, которая с необыкновенным искусством старалась выдвинуть своего мужа в то положение, в каком Жозефина хотела видеть своего сына, — это была великая герцогиня Бергская. Прежде всего скажу, что я не предполагаю ни в госпоже Мюрат, ни в императрице Жозефине никакого намерения, вредного для спокойствия или славы императора. Но они хотели подготовиться к несчастью и — почему не сказать настоящего слова? — хотели, каждая со своей стороны, в случае если бы император был убит ядром или пулею, чтобы народ сказал, как прежде: Император умер! Да здравствует император! Разница в том, что одна хотела этого для своего мужа, другая — для своего сына.

Но они не могли иметь никакой надежды на успех, пока оставался перед ними человек, не обольщенный ими, — это Жюно. Страннее всего, что обе эти женщины без лишних слов понимали одна другую. Императрица первая решилась приступить к делу, и, как только получили известие о возобновлении неприятельских действий, за два дня до Эйлау, Жюно был приглашен к ней на завтрак. Она завела с ним самый странный разговор. До того они довольно приветливо общались друг с другом, но, не знаю отчего, между ними присутствовала какая-то холодность. Жюно оставался с ней почтителен как с императрицей, но я почти уверена, что она со своей стороны хотела поссорить его с императором. Как бы то ни было, Жюно огорчала холодность императрицы, и потому он с радостью и удивлением встретил знак доверительности и даже искренности ее. Это и в самом деле имело смысл, если сообразим, что Жюно командовал большим войском, и в ту минуту, когда пришло бы трагическое известие, мог, покончив со всякой нерешительностью со стороны народа, дать ему властителя гораздо легче, нежели делали это преторианские когорты или янычары.

Императрица начала разговор уверением в том, что она весьма способствовала назначению Жюно парижским губернатором. Меня уверяли, что на самом деле она просила этой важной должности для человека, нисколько не способного к тому. На ее слова Жюно не ответил ничего. Он бывал иногда осторожен. Впрочем, призыв к дружеским отношениям привел его в доброе расположение духа, и это придало какой-то приятный оттенок разговору. Тогда-то императрица приступила к главному предмету беседы и, надо сказать правду, сделала это весьма искусно. Она сказала, что император, наравне с последним солдатом своей армии, может быть