Записки, или Исторические воспоминания о Наполеоне - Лора Жюно

верхом с парижским губернатором, принимала парижского губернатора наедине, так что наконец этот бедный парижский губернатор, человек, а не ангел, голова которого и сердце принадлежали мне и детям его, однако были доступны мимолетным впечатлениям, не смог противиться обольщению, окружавшему его так же, как христианских рыцарей во дворце Армиды. Он влюбился и влюбился страстно. В великую герцогиню Бергскую! И не то чтобы принцесса отвечала любви его, она уверяла меня в противном, и я должна верить ей.

Я пишу Записки свои не для подобных историй и даже не говорила бы здесь об этой, если б не необходимость объяснения разных обстоятельств жизни Жюно, которые иначе останутся темны. Не обвиняю никого. Буду только рассказывать и покажу, как опасно любить принцесс. Например, господин Канувиль, который недавно лишился головы[174]; господин Ф., который был изгнан; герцог Абрантес, который также был изгнан, потому что место губернатора или вице-короля Португалии, называйте как угодно, было не что иное как изгнание, позолоченное, но, однако изгнание; господин Сетёй потерял после ногу, оттого что не мог больше любить принцессу Боргезе… О, любовь таких дам доставляет не только наслаждение. Я объясню причины, породившие всю эту интригу, но теперь хочу говорить о других особах императорского двора, весьма известных лицах и именах.

Я упоминала уже Реньо де Сен-Жан д’Анжели, но еще ничего не сказала о его жене, а я виделась с нею часто, даже была дружна, и знаю ее достаточно.

Госпожа Реньо хорошего происхождения. Мать ее, госпожа Бонней, была самая восхитительная женщина, какую только я видела. Дочь не имеет с ней ни малейшего сходства, хотя тоже прекрасна: у одной вздернутый носик, другая есть самый чистый античный образец, с изящными размерами и округлостями. Волосы госпожи Реньо, совершенно черные, волнистые от природы, не было нужды завивать щипцами. Зубы ее, ровные и белые, имели лишь тот недостаток, что выступали немного над нижней губой, но и это бывало заметно только в разговоре. Ее стан был совершенство соразмерности. Никогда госпожа Реньо не надевала корсета, даже для выезда ко двору. Руки ее и пальцы могли и еще могут быть образцом для художника. Ноги, маленькие и полные, также замечательны. Словом, госпожа Реньо очень красива, и она справедливо пользовалась славой красавицы.

Но надо еще показать ее в семействе и в сношениях со своими друзьями. Госпожа Реньо — женщина очень остроумная, образованная и не только без всяких претензий, но даже слишком скромная в этом отношении, так что надобно долго жить с нею, чтобы узнать все ее разнообразные дарования. Например, она владеет странным для женщины искусством: она скульптор, и с большими способностями. Она поет, и поет прекрасным голосом. Она сохраняет верность и постоянство в дружбе с теми, чьи несчастья стали для нее как бы новым поводом к привязанности. Молодая, прекрасная, она и в самые счастливые минуты жизни никогда не жертвует им обязанностями жены, дочери или сестры.

Характер у нее сильный, она доказала это в тот год, когда после изгнания, возвратившись наконец, встретила на границе отечества преследование, даже несчастье — и в какую минуту? Когда муж ее, как и мой, склонял свою голову под железным скипетром бедствия беспримерного. Задержанная незаконно в стране, где могла почитать себя свободною, она бежала, переодевшись мальчиком и показав удивительное присутствие духа и мужество, столь редкие в женщине.

В последние минуты жизни несчастного своего мужа она вновь была удивительна. Реньо, прежде чрезвычайно крепкого здоровья, был поражен болезнью мозга и другой ужасной болезнью, которая и свела его в могилу. Опасно было даже приближаться к нему. Но госпожа Реньо не страшилась, вернее, не показывала этого, и все это время оставалась самой усердной сиделкой. Они жили тогда в Брюсселе, Монсе, Антверпене и в других городах, откуда гнали их и где бедная госпожа Реньо просила только одной, печальной и ничтожной милости: дать несколько часов сна своему умирающему мужу. Один наш общий друг встретил ее во время этого горестного перемещения. Увы, он сам был изгнанник!

Император, несмотря на свой неизмеримый гений, принадлежал к тем правителям, кто порой, несмотря ни на что, остается предубежденным против какой-нибудь женщины своего двора. Знаю, что источником этого оказывались почти всегда впечатления ложные, ибо предметы представлены ему были в ложном свете. Госпожа Реньо имела несчастье принадлежать к числу тех, кто не нравился Наполеону.

Все знают, каковы при дворе весьма многочисленные собрания; знают этот тройной круг женщин, окруженный тремя кругами мужчин, столь же любопытствующих услышать комплементы и дерзости императора в отношении женщин. Теперь можно говорить все, что угодно, ибо легко демонстрировать мужество после битвы. Что касается меня, я, вероятно, не так храбра, как многие из этих дам, хоть и бывала под огнем неприятеля. Вот почему скажу я, что, когда император выходил из двери в дни больших собраний и бывал при том с нахмуренным лицом, все пугались: сначала женщины, потом мужчины, потом и группа придворных, всегда располагавшаяся в углублении среднего окна… В этой группе многие мужчины, украшенные драгоценными камеями и кавалерскими орденами, трепетали, да, трепетали. Я видела и понимала их трепет перед этим небольшим человеком, который выходил быстрыми шагами из своих комнат в скромном мундире конно-егерского полковника. Если представители могущественных стран склоняли свое чело перед ним, то как же слабым бедным женщинам показывать храбрость, которой я никогда не видала в них?

Впрочем, давно говорят, что исключения подтверждают правила, и это справедливо. Я видела многих женщин (и почитаю себя в числе их), которые, сохраняя все должное почтение к своему государю, встречали, однако, императора с благородством и достоинством, и это нравилось ему больше, чем глупый страх или низкопоклонство. Когда он обращался со строгим словом к женщине и она отвечала ему с умом и почтением, он уже никогда не возобновлял своих упреков. Что касается меня, вот доказательство: когда, бывало, я отвечала ему слишком живо, он в продолжение двух или трех собраний не говорил со мною ни слова, но никогда и не сказал бы мне ничего оскорбительного.

Госпожа Реньо де Сен-Жан д’Анжели оказалась однажды в таком же положении на балу у великой герцогини Бергской, который та давала в прекрасных садах Нейи. Император был сердит. Он с нетерпением обходил круг женщин и, я думаю, даже не обращал никакого внимания на тех, с кем говорил. Госпожа Реньо попалась ему на глаза, так что не могла уклониться. Он остановился, взглянул на нее, измерил глазами с головы до ног, сначала рассмотрев ее наряд,