Первый контакт - Мюррей Лейнстер

— Ну, что скажете? — весело спросил он, поднявшись на палубу. — В таких случаях я просто не могу удержаться! Он протянул кепку, я взглянул на нее, разыграл удивление — и в кепке оказалась пригоршня драгоценных камней! Да, это простые стекляшки, они ничего не стоят, но я приложил к ним серебряную монетку, чтобы утешить парня, когда он поймет, что грош цена его богатству.

Он степенно двинулся навстречу Мэннерду. Вокруг яхты творилось настоящее столпотворение, без которого на Востоке не обходится ни одно публичное дело. Повсюду кишели люди. Даже экипаж яхты был раздут сверх необходимого: команда насчитывала как минимум дюжину человек — и это на судне, с которым легко управились бы всего три матроса-американца. Их было столько, что, казалось, они просто мешают друг другу готовиться к отплытию.

Приглашенных было не так много. Один профессор из Американского колледжа. Местный политик, владелец земли, на которой предполагалось строить лагерь. Адвокат. Турок, владелец яхты, засиял, когда перед самым отплытием на палубу доставили корзины с едой. Платил за них не он.

Коглен и Лори сидели на самой корме, когда яхта наконец-то снялась с якоря и вышла в бухту Золотой Рог. На уединение здесь рассчитывать вряд ли стоило, учитывая снующий повсюду экипаж, но Коглен и не искал его. Он смотрел на панораму города, который на протяжении тысячи лет был центром мировой цивилизации — а теперь превратился в скопление узких улочек и сомнительных заведений. Лори рядом с ним любовалась открывающимся зрелищем: минаретами, куполами и величественным Сералем, уходящей ввысь громадой Айя-Софии и живописным обликом города, славившегося своей красотой вот уже почти две тысячи лет. Все вокруг заливал яркий солнечный свет, а на воде играли золотистые блики. Это придавало окружающей картине поистине волшебное очарование. Но Лори отвернулась и взглянула на Коглена.

— Томми, — спросила она, — ты не скажешь, что было в той строчке, которую ты утаил от нас вчера вечером? Ты сказал, это касается меня.

— Так, ничего особенного, — уклонился от ответа Коглен. — Может, пойдем в рубку и посмотрим, как управляют яхтой?

Она взглянула ему прямо в лицо и улыбнулась.

— Тебе никогда не приходило в голову, Томми, что мы так давно знакомы и я успела так основательно тебя изучить, что почти могу читать твои мысли — ну, или надеюсь, что могу.

Он беспокойно заерзал.

— Когда тебе было десять лет, ты был так добр, что пообещал жениться на мне, когда вырастешь. Но очень яростно настаивал, чтобы я никому об этом не рассказывала!

Он пробурчал что-то неразборчивое о детях.

— И ты позвал меня на свой выпускной бал, — напомнила она, — хотя для этого мне пришлось заставить папу уехать из Боготы на два месяца раньше срока, чтобы быть рядом с тобой, когда настанет время передавать приглашение. И ты стал первым мальчиком, с которым я поцеловалась, — добавила она дружески, — и до… до последнего времени ты писал мне такие милые письма. Ты с самого детства оказывал мне внимание, Томми!

— Сигарету? — спросил он.

— Нет, — ответила она твердо. — Я еще не договорила.

— Что толку болтать, — сказал он мрачно. — Идем к остальным.

— Томми! — возмутилась она. — Какой ты противный! А я-то пытаюсь спасти твою гордость! — Она ухмыльнулась. — Ты ведь не хочешь, чтобы отец спросил у тебя, каковы твои намерения?

— Нет у меня никаких намерений, — заявил он угрюмо. — Я презирал бы себя, если бы согласился на роль мужа при богатой жене. А даже если нет, меня презирала бы ты! Наш брак не продержался бы долго. А я не хочу быть всего лишь первым в веренице твоих мужей!

Ее взгляд смягчился, но она укоризненно покачала головой.

— Тогда как бы ты отнесся к тому, чтобы стать моим братом? Ты должен предложить мне это, хотя бы из вежливости.

Коглен знал ее очень давно. Ее милое лукавство могло обмануть кого угодно. Но Коглен чувствовал себя последним мерзавцем.

Он пробормотал что-то себе под нос. Потом вскочил на ноги.

— Ты прекрасно знаешь, что я люблю тебя, — сердито сказал он. — Но лучше на этом и остановиться! Я не могу взять и разлюбить тебя, зато могу задавить это чувство! Хватит! Ты скоро уедешь. Если бы не это, я не остался бы наедине с тобой! Я люблю тебя больше всех на свете, но ты меня не переубедишь. Понятно?

— Я не хочу навязываться тебе, Томми, — спокойно отозвалась Лори. — Но я уже почти отчаялась!

Она улыбнулась. Он застонал и раздраженно зашагал прочь. Когда он повернулся к ней спиной, ее улыбка померкла и исчезла. Когда минуту спустя он оглянулся, она стояла и смотрела на воду, повернувшись спиной ко всем остальным. Руки ее были судорожно сжаты.

Яхта летела по волнам Босфора. По обоим берегам высились холмы, усеянные домишками, которые с залива выглядели нарядными и живописными, но при близком рассмотрении показались бы совершенно убогими. Небо заливала густая лазурь, и этот пейзаж повидал на своем веку немало романтических сцен. Но хозяин яхты что-то горячо втолковывал Мэннерду с сильнейшим турецким акцентом. Профессор Американского колледжа с головой ушел в спор с адвокатом на тему ответственности городских властей за вонь от гниющих отбросов, из-за которой в его доме едва можно было жить. Владелец участка, который им предстояло осмотреть, говорил только по-турецки. Оставался разве что Аполлоний Великий.

Коглен завел разговор о загадочной и совершенно невероятной надписи в «Алексиаде».

— А, это мистификация, — отмахнулся Аполлоний добродушно. — Кроме того, думается мне, это было сделано с корыстными намерениями. Но мистер Мэннерд обратился в полицию. Там займутся этими людьми. С моей стороны неразумно было бы вмешиваться в расследование!

— Только если это не мошеннический план! — коротко ответил Коглен.

— Это, — признался Аполлоний, — меня и тревожит. Как вам известно, недавно я получил крупную сумму, чтобы купить свободу для моего народа, из источника, который немало удивил бы вас. Я не хочу, чтобы мое имя было связано с отъявленными мошенниками! Поэтому я буду держаться в стороне от этого дела — а не то как бы меня тоже не записали в аферисты!

Коглен в задумчивости отвернулся.

Да, день выдался не из веселых. Он ни за что не вернется к Лори. Решение, которое он принял, далось ему нелегко. Он не изменит его. Незачем с ней разговаривать. Одна мысль о Лори делала его несчастным. Он попытался занять мысли загадочным домом на улице Хусейна, представить себе доступное для древних устройство, которое было бы равноценно холодильнику. В Вавилонии знали, что если положить неглубокий поднос поверх одеял, то ночью он будет отдавать тепло, и к утру образуется тоненькая корочка льда — но только в совершенно безветренную и безоблачную ночь. Тепло уходило в воздух, а одеяло не позволяло земле отдать то, что она накопила за день. Но Стамбул едва ли можно назвать краем безоблачных ночей. Здесь этот фокус бы не удался. Да и древние все равно не понимали причин этого явления. Он перестал ломать голову.