Чм66 или миллион лет после затмения солнца - Бектас Ахметов

– Ты не испугался? – спросил я.

– Да ну… Зачем?

Безбоязненность по пьяни причиняет Малику немало хлопот.

Собутыльники с микрашей народ терпеливый, но фокусник чрезмерно их достает, и с попоек Малик возвращается часто побитым. Гапон, муж

Кэт, злится на брата жены за бездеятельность, иногда поколачивает его. Фате, сыну Кэт скоро 4 года и он вслед за отцом повторяет:

"Малик зае…ль".

Пример фокусника свидетельствует, что можно слегка гнать и жить, нисколько не жалуясь на судьбу. Главное, не пугаться утренних кошаков и прочих тварей, замаскировавшихся под привидения.

В институте Сербского Буковскому поставили вялотекущую шизофрению. В перестройку журналисты свидетельствовали, что не существует вялотекущей шизофрении. Шизофрения она или есть, или ее нет. Журналистам виднее, тем более что при Горбачеве психиатры поджали хвост. Несомненно одно: у диссидента имелась навязчивая идея, западных наблюдателей сбивал с толку интеллект, самокритичность бунтаря. Буковский писал: в больничке его не кололи, таблетки пить не заставляли. Он наблюдал за обитателями дурдома, что само по себе познавательно и ценно, но организация "Эмнисти интернешнл" и другие кричали, будто пребывание здорового человека среди больных доставляет правозащитнику нравственные страдания.

Врачи остерегались ставить диссиденту уколы. Несмотря на то, как писал в книге "И возвращается ветер" Буковский, что кагэбэшники имели установку добыть доказательства ненормальности правозащитника.

Можно было обойтись и без сульфазина. Достаточно таблеток, чтобы больной стал человеком и забыл про вялотекучку.

Тот, кто читал "Преступление и наказание" легко поймет:

Раскольников гонимый. Читая "И возвращается ветер", ни у кого не возникает подозрений, что Буковский хоть чем-то заслуживает аминазина с трифтазином. Совершенно нормальный человек. Только что чересчур смелый. Бесстрашие не болезнь, свойство натуры.

В откровенной книге диссидента настороживает одна вещь. О родных и близких Буковский упоминает вскользь. Может потому, что не хотел разветвляться, что чревато перегрузкой повествования, или не желал распространяться о том, как подставлял под удар мать, сестру и прочую родню? Из-за чего у читателя возникало подозрение, будто идеей свержения Советской власти Буковский целиком и полностью обязан исключительно самому себе. В принципе и такое может произойти. Но в реальной жизни так не бывает. Все всегда начинается в семье.

Проходь… В избу-то проходь… А то ведь таперича с крохотками тяжело то как… Ты бы знал… До центра далеко… Ой как далеко… Кончатся крохотки и как мне далече косматить под дремучесть…? То-то же…

Если один в поле не воин, что в таком случае остается человеку?

Кроме как "возносчиво" обращаться за содействием к богу, – ничего.

Солженицын злится, когда кто-либо напоминает: одной лишь

"возносчивостью" в сталинском лагере не выживешь. Бог тут ни причем, если тебе нечем подкормиться и над душой стоит не только вертухай, но и вероломный солагерник. Можно ли выжить в зоне, не прибегая к стуку на солагернков? – важнейшая для Солженицына тема. Александр

Исаевич, если кто намекает на его еврейские корни или сотрудничество с администрацией, рекомендует "заткнуть свою поганую глотку".

Властителю дум простительно все. В нобелевской речи Солженицын говорил о том, что одно славы правды что-то – не помню точно что – там перевесит. Правдолюб, что правдоруб, тот же правдолюбивец.

Марек, муж моей двоюродной сестры Клары провел детство с Руфой и так же, как и наш главный фальсификатор истории, не одобряет, когда из

Сталина делают затюсканного апостола. Зять мой говорит: "37-й год организовали евреи и они же свалили все на Сталина". По Мареку получается, ценой смерти миллионов евреи спровоцировали товарища

Сталина на кровопролитие лишь для того, чтобы мы, нигилистические потомки, имели возможность время от времени тюскать посмертно классика марксизма-ленинизма. Короче, Склифософский, "не о том ли хлопочешь старик, как бы потешить уши других?".

Солженицын пишет и говорит, что характер – это судьба и что человек выше обстоятельств. Про последнее писатель загибает, если только говорит не только о себе. Иван Христофорович тоже в лагере выжил, но-моему, про Сталина, про самое жизнь понимает немногим хуже

Александра Исаевича. И.Х. убежден: человек, взятый сам по себе, без всякой посторонней помощи, вооруженный лишь своими представлениями о благочестии, оставшись один на один с обстоятельствами, представляет из себя сущее говно.

Много чего, кроме ГУЛАГА, общего у Озолинга и Солженицына. Прежде всего то, что оба они правильные, вылизанные. Оба ненавидят беспорядок, но познав на себе сталинские методы соблюдения трудовой и общественной дисциплины, обиделись на Сталина. И. Х. знают только в нашем институте, А.И. планетарно знаменит. Тем не менее, Озолинг кажется мне куда как глубже Солженицына. При том, что из всех известных мне думающих людей столь всесторонне понимающих второе начало термодинамики, как И. Х., я никого не знаю, по-моему,

Озолингу не хватает простоты. В свою очередь Солженицына как раз-то и отличает простоватость.

А.И. говорит:

" Раньше понимали так: все в жизни определяет среда. А я вам скажу, что это совершенно не так. Я прожил долгую жизнь в самых разных условиях, подчас чрезвычайно тяжелых, и смог убедиться, что среда воздействует иногда враждебно. Но судьба человека определяется не средой. Мы не игрушки в руках истории. Судьба человека – это его характер. На самом деле характер человека – это компас, по которому он идет. В жизни каждого бывает важный выбор, иногда несколько важных выборов. Но есть много мелких вещей, которым мы не придаем значения. Так вот из этих мельчайших выборов и складывается наша судьба. А среда по отношению к нам пассивна. Человек всегда выше обстоятельств".

А. Солженицын – "Аргументам и фактам": "Мы не игрушки в руках истории". "Аргументы и факты", N 20, 2004 г.

В чем здесь правда? Вполне возможно, что правда здесь и в том, что "прокурор был глуп, но к несчастью, закончил гимназию с отличием". Критики Солженицына настаивают: в том, что

А.И. несет ахинею, повинна его физико-математическая образованность.

Неправда ваша. Потому, как "среда по отношению к нам пассивна".

Даже в том случае, когда "она воздействует иногда враждебно". Все потому, что, как известно, "мы не игрушки в руках истории". Если еще кто чего не понял, повторюсь:

"Человек всегда выше обстоятельств".

"Что вы, котята, без меня делать будете?". Почему тиранам глубоко плевать на приговор Истории? По идее им не должно быть безразлично, что будут говорить о них после смерти. Сталин, свидетельствовал

Бехтерев, страдал серьезным психическим расстройством. Но если он псих, тогда и темы для разговора нет – спрос тогда с нормальных.

Для чего мы становимся правдолюбивцами? Если токмо ради того, чтобы кого-то затюскать, то это не достойный для властителя дум уровень. Тренер сборной СССР по хоккею Аркадий Чернышев на просьбу оценить неудачную игру известного в прошлом хоккеиста в решающем матче, как-то сказал: "Я не берусь судить о его действиях, потому что мне неизвестно какую спортсмен получил установку на игру". Сталин, если верить Солженицыну, что существует тот, к кому обращена наша "возносчивость" и что вождь обретается в аду, легко может выкрутиться перед потомками, сославшись на установку от

Истории. Тем более, что он и как и мы все, не игрушка в руках истории. Как ни крути, но по должности, которую он занимал, – уровни ответственности перед Историей у Сталина и Солженицына все-таки разные.

Югославский матрос…

Когда Малик на несколько дней переселяется к матери, он ведет осмысленный образ жизни. Мать на дежурстве, с утра он варит борщ.

Борщец Малик готовит долго и основательно. Пока мясо доходит, циркач калякает по телефону с кентами. Часа через два борщ готов. Он у

Малика получается жирный, густой. Звонит Кэт на работу: "Приходи обедать с Наташкой и писакой".

Писакой он обзывает меня. Кэт называет брата трутнем, он посмеивается. Сестре не понять, что если и где мог работать Малик, то только на манеже. Остальное не для него. Тереза Орловски рассказала о знакомом, работавшем в конторе по снабжению. Когда его уволили со снабжения, знакомый Орловски упал посреди кабинета начальника без чувств. Малика рассмешил Наташин пример. Он, по его словам, обрадовался бы.

Тереза Орловски нахваливала борщец.

– Вкусно!

– Завтра буду суп варить, – отозвался хлебосол.- Приходи.

– Суп мясной? – Наташа зачерпнула с донышка тарелки остатки борща.

– Конечно мясной, – Малик вытащил из под носа Орловски пустую тарелку, поставил ее в раковину. – Суп из семи золуп.