Николай Крючков. Русский характер - Константин Евграфов

Как говорил Николай Афанасьевич, у всех у них был «ориентир – социальная среда», в которой они родились и выросли.

Но между правдой жизни и правдой искусства «дистанция огромного размера». И здесь «ориентир», каким бы притягательным он ни был, мог служить лишь направлением творческого поиска, который становится бессмысленным без таланта самого поисковика. А все без исключения актеры, отобранные Пырьевым, обладали, без всякого преувеличения, безмерным талантом и, конечно же, не полагались лишь на свой, хотя и богатый, жизненный опыт. Больше всего они опасались выглядеть на экране дилетантами и стремились не казаться профессионалами-трактористами, а быть ими. И им это удалось в полной мере.

Достаточно вспомнить эпизод сева в фильме. Тогда, чтобы не гонять вхолостую (создавать видимость!) машины, они на самом деле засеяли приличное колхозное поле. Они ничего не делали «понарошку» и «приблизительно» хотя бы потому, что им не позволял этого делать весь их накопленный опыт, в котором для фальши и мишуры места не оставалось. Именно поэтому фильм имел потрясающий успех, а его герои стали поистине народными, хотя официально никто из актеров этого звания не получил. Вместо этого после просмотра фильма председатель кинокомитета, бывший воронежский чекист, потребовал вырезать эпизод, который показался ему двусмысленным, и переснять финал «с портретом, да побольше, товарища Сталина». Но эти «ценные указания» уже никак не могли помешать успеху фильма.

Кроме всего прочего, эта лента положила начало большой дружбе Бориса Андреева с Петром Алейниковым. А после того, как сыграли в паре в кинофильме «Большая жизнь» и заслужили безмерную любовь зрителей, они стали неразлучны.

– Молодость и слава слегка пьянили голову, – рассказывает Вл. Соловьев. – Русская удаль, буйство, ребячество, огромные запасы энергии, неуемного веселья рвались наружу. Совершались легкомысленные, забавные, трогательные поступки, по поводу которых сплетничала вся кинематографическая Москва. Спустя десятилетия о них любил рассказывать Николай Афанасьевич Крючков. В несколько упрощенном варианте, без характерных крючковских интонаций они выглядят так.

Как-то они, Борис и Петя, загуляли, малость покуролесили и попали в милицию. Дежурный составляет протокол. Алейников хорохорится, Андреев стоит набычившись, уставился в протокол. Вдруг спрашивает:

– Вот ты тут все пишешь про нас, а чернил не будет, чем писать станешь?

Тут же взял и выпил все чернила из пузырька. А губы утер промокашкой…

Или история о том, как они знакомились с девушками. Рассказ о женитьбе Бориса Андреева. Его приводит со слов самого Бориса Федоровича кинорежиссер Станислав Говорухин в очерке об Андрееве «Тайна Б. Ф.».

«Едем мы с Петькой Алейниковым в троллейбусе. Не помню уже, о чем зашел спор, только он мне говорит:

– Ну кто за тебя, лаптя деревенского, пойдет? Посмотри на себя.

А я ему:

– Вот назло тебе женюсь. Завтра же женюсь.

– Это на ком же?

– А вот первая девушка, которая войдет в троллейбус, будет моей женой.

Остановка. Входит компания – ребята и девушки, все с коньками. Одна мне приглянулась – чернобровая, кровь с молоком… Кое-как познакомились, навязался провожать. А отец у нее оказался – комиссар! Комиссар милиции! Как узнал об этом:

– Кто? Андреев? Этот пропойца? Да никогда в жизни!»

Но они все-таки поженились. И прожили Борис Федорович вместе с Галиной Васильевной душа в душу без малого пятьдесят лет…

И еще одна, последняя, история, которая характеризует Бориса Андреева. История трогательная, грустная. Подлинная.

Когда летом 1965 года умер Алейников, высшие чиновные власти, распределявшие почетные места в нишах Кремлевской стены и на Новодевичьем кладбище согласно общественному положению усопшего, не сочли нужным предоставить артисту, который так и не получил от правительства ни наград, ни званий, достойного места для захоронения. Тогда Борис Федорович грохнул кулаком перед носом сочинителей загробных табелей о рангах и спросил:

– А вот меня, если помру я, народный, где меня хоронить будете?

– На Новодевичьем, конечно, – ответили ему с испугом.

– Так вот, похороните там вместо меня Петьку Алейникова!

Так оно и случилось. Алейникова похоронили на Новодевичьем, а Андреева вычеркнули из «почетного» списка. Его похоронили на Ваганьковском.

Борис Федорович переживет своего друга на семнадцать лет. И однажды с тоской скажет:

– Не знали, не знали люди, какой он был человек. Для всех – Молибога, Ваня Курский, «ты пришла – меня нашла, а я растерялси!» А он был мыслителем, редкий умница, чистая душа! С ним я чувствовал себя вдвое сильнее, я у него силы черпал. А сам он был раним, остро воспринимал непонимание. На нем ведь тоже был ярлык – Ваня Курский! А он многое, ох как многое мог сыграть!

Опять же вспомним роль Пушкина. По утверждению знатоков, эту роль ни до, ни после него лучше не сыграл никто. Но как же: Ваня Курский – и вдруг на тебе, Пушкин!

Николай Афанасьевич Крючков, один из «трех богатырей», засвидетельствовал:

– Алейников во всех ролях был достоверен, как сама жизнь. Он обладал удивительным талантом соединять свою судьбу с образом исполняемого героя. Эта игра была настолько точной, истинной, что его актерское и человеческое обаяние долгое время оставались непревзойденными. Таланта – на десятерых и еще останется. Отличный актер, легкий, искристый.

Пластика, острая характерность, знаменитая улыбка, неподдельная простота – вот он, Алейников. И в жизни такой же, как на экране.

И здесь снова невольно приходят на память слова Спенсера Трейси о личности: «Я никогда не видел роли, хорошо сыгранной актером, в которой бы не выявилась часть его личности…» Тут комментарии излишни.

«Не знали люди, какой он был человек» – это горькое сожаление Андреева о своем друге относится и к нему самому. Крючков оставит такое свидетельство о своем товарище:

«Поклонникам таланта этого истинно русского, широкого артиста, наверное, невдомек, что Борис Андреев очень любил и охотно собирал меткие народные выражения, пословицы, поговорки. Набрал он их на целую книгу. Но это еще не все. Борис был автором многих афоризмов, в которых четко и образно была выражена квинтэссенция его накапливавшихся годами раздумий и впечатлений, облаченная в энергичную, сжатую, чисто андреевскую форму.

Вот некоторые из них: «Образ – душа, взятая напрокат», «День увлеченности – миг», «День безделья конца не ведает», «Надо быть очень умным, чтобы в нужной мере представиться дураком» – это в ответ на ехидный вопрос, не слишком ли охотно он, Андреев, играет роли простаков.